— Я хочу знать, откуда все это берется, — сказал Эверетт. — Сны и хозяева снов.
— Ну, по поводу этого я могу сказать немало, — произнес Гарриман, — но все это будут лишь предположения. Гипотезы.
— До которых любой дурак додумается. — Только Эверетт и Фолт услышали Кэйла.
— После Разлома назрела мощная тяга к согласию, — говорил Гарриман, потирая пальцами массивные черные очки. Эверетту вдруг подумалось: если бритоголовый захочет передвинуть их на лоб, вместе с ними полезут и водянистые близорукие глаза. — Простите, если я злоупотреблю метафорами. Когда начались перемены, человеческое стремление к порядку подверглось страшному удару. Результатом этой великой потребности явилось расширение канала, компенсационное усиление восприимчивости к снам.
Вернулась Даун с наполненным стаканом. Кэйл запрокинул голову, закатил глаза, приставил большой палец к нижней губе — сделал вид, будто полощет горло. Даун лишь ухмыльнулась и приподняла бокал в безмолвном тосте.
Эверетт старался не смотреть на них.
— Люди едва ли захотят так жить.
— И тем не менее жизнь по режиму, установленному эксцентричным хозяином снов, все-таки лучше анархии и амнезии посткатастрофического периода.
— Но уж, во всяком случае, не лучше болтовни Гарримана, — сказал Кэйл.
Даун фыркнула и поперхнулась. Фолт тотчас схватил салфетку и принялся тереть влажное пятно на диване Илфорда. Илфорд, недоумевая, повернулся к Даун. На его лице мелькнул едва сдерживаемый гнев.
И тут Эверетт заметил, что Кэйл смотрит на отца точно с такой же ненавистью. И не пытается ее скрыть.
— В прежние эпохи в лидеры выбивались отнюдь не мудрейшие и сильнейшие, — как ни в чем не бывало продолжал Гарриман. — Вождями становились люди с определенной устойчивостью воззрений, дающие наиболее приемлемое объяснение причин бедствия. Вот откуда тяга вашего приятеля Келлога к вульгарному миллениализму[13]. Он выпячивает все избитые трактовки греха и покаяния.
— К примеру, мечту застрять в сломанном лифте с Бобом Диланом, — предположил Фолт. Он оставил в покое пятно и отшвырнул скомканную салфетку. Пролетев сквозь Кэйла, она упала на пол.
— Гарри, ты и сам выпячиваешь эти трактовки, — сказала Даун с напускной беспечностью.
— Теорий — пруд пруди, — процедил Илфорд. — Теории, как и катастрофы, везде разные.
— В последний раз Илфорд устраивал вечеринку, когда приезжал Вэнс, — сказал Кэйл, заходя отцу за спину. — Кстати, занятный парень.
Эверетт старался не смотреть на него. Он еще не видел Илфорда и Кэйла друг подле друга — весьма странное зрелище.
— Пожалуй, — сказал Гарриман. — Но нам следует перенести акцент на возможность…
Глядя на Гарримана, Кэйл продолжал:
— Вэнс был проездом как раз после Разлома. Вот бы тебе с ним встретиться. У него совсем другая точка зрения.
«Как же мне встретиться с твоим приятелем Вэнсом, — чуть не произнес Эверетт вслух, — если я даже с тобой встретиться не могу?»
— …Только это имеет для нас смысл, если мы хотим защитить свое мировоззрение, — говорил Гарриман. — Вы согласны, Эверетт?
— Слушай, шел бы ты, а? — предложил Кэйл. — Дай людям спокойно поговорить.
— Посмотри на него, — сказала вдруг Даун.
— На кого? — испугался Фолт; подумал, конечно, что она имеет в виду Кэйла.
— На Эверетта. А то на кого же? Гарри, он с ног от усталости валит-хя. Ради Бога, оставь его в покое. Илфорд, я и тебя прошу. У него уже голова кругом от всей этой белиберды.
— Даун права, — поддержал Фолт. — Я и сам маленько притомился. — Он откинулся на спинку дивана — дескать, скорей бы все это кончилось.
— Не будем сегодня говорить «да» или «нет», — с вызовом сказал Гарриман, приподняв бровь над черной оправой очков. — Давайте лучше скажем: утро вечера мудренее.
— Ладно, — согласился Эверетт.
— Поздновато уже, — заметил Илфорд. — Ну что, на посошок? — И слегка развел руками. — Бренди? — Казалось, он боится, что гости откажутся от бренди, и тогда останется предложить только мебельную полироль.
* * *
Эверетт вышел из дома следом за Даун и копией, или проекцией, Кэйла.
У крыльца компания остановилась. Стоял туман. Даун закурила.
— Я сегодня пойду в комнату Гвен, — проговорил Кэйл торопливо, словно боялся, что скоро развеется.
— Гвен — женщина из снов? — Даун выпустила колечко дыма, оно поплыло вверх, в туман. Вопрос адресовался Эверетту. Теперь она вела себя так, будто Кэйла не существовало. Хотя это уже не имело значения.
— Даун, это не твое собачье дело, — на удивление громко произнес Кэйл.
Она подняла брови и отступила от Кэйла и Эверетта. Но недалеко. «Или слова Кэйла будут достигать ее с любого расстояния, пока не выветрится наркотик?» — подумал Эверетт.
— Ты ее видел? — спросил он.
Кэйл кивнул:
— Я с ней говорил. Она хотела узнать, когда ты вернешься.
Мысль, что она где-то поблизости, что она ждет, точно когтями рванула душу. Он хотел возразить: «Гвен не может, никак не может ощущать промежуток времени между моими визитами; ее не существует, пока я не приду и не позову ее».
Но он промолчал. Потому что боялся признать, что она нереальна, как и Кэйл. Что оба они — лишь воспоминания, сны наяву, и больше от них ничего не осталось. В это он поверить не мог. Не мог себе этого позволить.
Прежде чем Эверетт додумал эту мысль до конца, Кэйл растаял.
На рассвете, никем не замеченный, он вышел из дому и спустился с горы. Когда добрался до Сабмишна, улицы уже оживали. Он шел по широкому проспекту, смакуя безразличные, мимолетные взгляды идущих навстречу людей. Здесь сны не предвозвестили его появление.
Мексиканские торговцы начинали рабочий день — сооружали на тротуаре сиденья из ящиков для молочных бутылок, ставили лотки, раскладывали товары: обшарпанные компьютерные дискеты, ломаные ноутбуки на солнечных аккумуляторах, початые пузырьки с таблетками, наборы краденых ключей для домов в Эйт-Хашберри и Каллисто (к каждой связке прилагался написанный от руки адрес).
Он увидел телеевангелиста — того самого, что заступил путь мотоциклу Фолта, когда Эверетт приехал в город. Робот рисовал на тротуаре мелом. Огромное туловище сложилось пополам, ветхая ряса лопнула по шву на спине — виднелись предохранители и пучок проводов. Невдалеке стояли двое маленьких мексиканцев, боязливо подшучивая над ним. Робот не обращал внимания. Но когда Эверетт подошел поближе, телеевангелист учуял его и повернул лицо-экран. Эверетт знал, что на самом деле его видят не изображенные на экране глаза, а телекамера, однако не смог оторвать от них взор.
