В полумраке салона, подсвеченном зеленоватыми бликами приборной панели, её лицо казалось восковым. Но глаза были открыты и сосредоточены.
— Лена, — повторил я. — Ты чувствуешь астральный фон? Это артефакт?
Ордынская закрыла глаза.
Я видел, как её ресницы дрогнули. Пальцы, сцепленные на ручке укладки, разжались и легли на колени ладонями вверх. Она настраивала свой биокинетический дар на приём.
Прислушивалась.
Три секунды. Пять. Внедорожник качнуло порывом ветра, и тяжёлая бронированная туша сместилась на полметра влево. Рогов выровнял, матерясь сквозь стиснутые зубы.
Ордынская открыла глаза и покачала головой.
— Нет… — сказала она, и в её голосе была спокойная уверенность, которая бывает у хороших диагностов, когда результат чист. — Ничего. Никакого звона. Искра спокойна. Это просто… снег. Очень много снега.
Просто снег.
Я откинулся на спинку. Выдохнул. Позволил плечам опуститься на полсантиметра — ровно настолько, чтобы почувствовать облегчение, но не настолько, чтобы расслабиться.
Просто снег.
Не артефакт или ментальный удар. Обычная российская зима, которая решила напомнить, что для убийства людей на трассе ей не нужна магия. Достаточно миллиардов кристалликов замёрзшей воды, летящих горизонтально со скоростью тридцать метров в секунду.
Природа, мать её, иногда подкидывает сюрпризы похуже любого Архивариуса.
Фырк завозился. Его тёплое тельце прижималось к моей груди, и я чувствовал, как он вертит головой, пытаясь высунуть нос из-за воротника.
— Двуногий, — пробормотал он сонным, хриплым голосом. — Почему трясёт? Мы ещё едем или уже падаем?
— Метель, — коротко ответил я.
— Настоящая или та, с артефактом?
— Настоящая.
— Тогда разбудишь, когда будет ненастоящая. Я сплю.
И уткнулся носом обратно мне в рёбра. Через три секунды его дыхание выровнялось. Уснул.
Адаптация у него была поразительная. Впрочем, три века — срок достаточный, чтобы научиться спать в любых обстоятельствах и просыпаться только тогда, когда от этого зависит чья-то жизнь.
— Рогов, — сказал я, — не сбавляй ход. Если встанем — нас занесёт по самую крышу за минуты. Жми.
Рогов кивнул. Коротко, по-военному. Его рука вернулась на руль — обеими теперь, десять и два, как учат на курсах экстремального вождения. Внедорожник ревел мотором, продираясь сквозь снежную стену, как ледокол сквозь торосы.
Я посмотрел на Ворона. Птица дремала в своей коробке, обложенная полотенцами, и даже не шевельнулась. Ворон принадлежал к тому типу существ, которые научились различать реальную угрозу от обычного дискомфорта и не тратить энергию на второе.
Рация зашипела.
— Первый, это Второй! Приём!
Голос из задней машины, где ехал Величко. Сквозь помехи, но разборчиво.
Рогов схватил микрофон.
— Второй, слышу! Доклад!
— Держимся за вами по колее. Пациент стабилен. Видимость — дерьмо. Разрешите увеличить дистанцию до пятидесяти метров, а то ваши задние фонари сливаются в одно пятно.
— Принял. Пятьдесят метров, не больше. Если потеряешь нас визуально — моргни дальним трижды.
— Понял.
Рация щёлкнула и замолчала. Связь держалась. Вторая машина на хвосте. Величко жив. Ордынская рядом. Фырк тёплый. Ворон дремлет.
Всё под контролем. Пока.
Трасса гудела под колёсами, и ветер выл за бронированными стенками, как стая голодных волков, учуявших добычу.
Мой внутренний хронометр отсчитывал минуты.
Одна.
Три.
Пять.
Метель не утихала.
Рогов ехал по приборам. Навигатор на панели показывал синюю нитку трассы, а впереди, за стеклом, был только белый хаос.
Ордынская напряжённо всматривалась в этот хаос, как будто могла разглядеть дорогу силой взгляда. Её левая рука лежала на коробке с Вороном, придерживая. Забота, которая стала рефлексом.
Я думал о Москве. О Серебряном.
Серебряный никогда не упоминал пустяков. Каждое его слово было взвешено, как доза лекарства, — ни миллиграмма лишнего, ни миллиграмма недостающего.
И если он сказал «деликатное» — значит, за этим словом стоит что-то, от чего у нормального человека волосы встали бы дыбом. А у Серебряного только бровь приподнялась бы на полмиллиметра.
Додумать я не успел.
Из белого молока, из плотной, непроницаемой стены летящего снега, прямо на нас вылетели два жёлтых пятна.
Фары.
Огромные, слепящие, раздвоенные — высоко над землёй, на уровне лобового стекла, на высоте, на которой фары бывают только у фур.
Они возникли из ниоткуда, как глаза чудовища, разинувшего пасть, и неслись прямо в нашу лобовую.
Встречная полоса. Фура шла по центру дороги, выдавленная ветром на осевую, и водитель либо не видел нас, либо уже не управлял — его несло по гололёду, как баржу по течению.
Расстояние метров сорок. Скорость сближения за полторы сотни. Время до столкновения меньше секунды.
Рогов среагировал.
Не как водитель. Как боец. Тело сработало раньше сознания, руки провернули руль вправо, резко, на полный оборот, и внедорожник дёрнулся так, что ремень безопасности впился мне в грудную клетку, а Фырк за пазухой пискнул — не от испуга, от того, что его сплющило где-то между моими рёбрами.
Фура пронеслась слева. Я увидел её борт — грязно-белый, с размытыми буквами логотипа, мелькнувшими как кадр в ускоренной перемотке. Поток воздуха ударил во внедорожник, качнул его, и на долю мгновения показалось, что нас сейчас засосёт под колёса.
Не засосало.
Зато понесло вправо. Колёса потеряли сцепление с асфальтом, и тяжёлая бронированная махина заскользила по обочине, как по маслу. Шипы скребли по ледяной корке, движок взвыл, Рогов пытался выровнять, но физика оказалась упрямее менталиста.
Секунда невесомости.
Та самая, знакомая каждому, кто хоть раз вылетал с дороги, — когда желудок подпрыгивает к горлу, а мир за окном наклоняется под углом, который категорически не предусмотрен конструкцией автомобиля.
Ордынская вцепилась в мое колено. Я машинально прижал руку к груди, фиксируя Фырка, а второй заслонил Ордынскую, чтобы ее не дернуло вперед. Действовал на голых рефлексах. Ворон в коробке сдвинулся, полотенца сбились.
Удар.
Мягкий. Глубокий. Как будто великан подхватил машину ладонью и бережно вдавил её в подушку. Внедорожник зарылся носом в сугроб, капот ушёл вниз, задние колёса приподнялись, застыли на мгновение и опустились обратно. Мотор кашлянул, дёрнулся и заглох.
Тишина.
После рёва двигателя и воя ветра абсолютная тишина, в которой было слышно только шуршание снега по крыше и тяжёлое дыхание четырёх человек.
— Все целы? — мой голос прозвучал первым. Сначала — перекличка. Потом — всё остальное.
Я повернулся к Ордынской. Она сидела, вжавшись в спинку, бледная, с расширенными зрачками. Руки по-прежнему на коробке с Вороном, пальцы побелели от хватки. Но грудная клетка поднималась и опускалась, дыхание частое, поверхностное — адреналин, но без паники. Цела.
— Я… в порядке, — выдохнула она. — Ворон?
Я заглянул в коробку. Птица приоткрыла один глаз, посмотрела на меня с выражением глубочайшего презрения и закрыла обратно. Трёхсотлетний дух-хранитель Владимирской больницы пережил плен Демидова, перелёт в кузове грузовика и засаду на федеральной
