сдавленным, с трещиной посередине, через которую просачивалось что-то горькое. — Они были духами. Бестелесными. Свободными. А стали… телесными. Кусками плоти, которым больно и холодно. Которые врезаются носом в кружки и визжат от боли. Которые мёрзнут и хотят есть. Которые… кровоточат.
Она замолчала. Уши прижались к голове, и зеленоватое свечение вокруг неё мигнуло, стало тусклым, почти невидимым.
— Я не хочу повторить их судьбу, — продолжила Шипа тише. — Мне было страшно даже заговорить с ними. Подойти. Коснуться. Страшно, что это… заразно. Что, если я окажусь слишком близко, то тоже окажусь в клетке из мяса и костей. Стану чувствовать каждый сквозняк.
Семён молчал. Он не знал, что сказать. Что говорят духу, который боится стать живым?
Этому не учили ни в медицинском, ни в ординатуре. Шеф бы, наверное, нашёл слова. Шеф всегда находил. Но шефа здесь не было, и Семён стоял один, прислонившись к стойке для капельницы, и слушал, как трёхсотлетнее существо признаётся ему в страхе.
И странным образом — понимал. Не головой. Чем-то другим.
Шипа подняла голову. Изумрудные глаза блеснули. Дрожь ушла, плечи расправились, хвост обвил лапы плотнее. Кошка собирала себя по кускам, как хирург собирает пациента после тяжёлой операции — методично, деталь за деталью.
— Творятся страшные вещи. И я обязательно во всём этом разберусь, — произнесла она, и голос окреп. — Я пойду к Совету Старейшин. Расскажу им, что происходит. Совет должен знать.
Она помолчала. Прислушалась к чему-то, чего Семён не слышал.
— Только чтобы дойти туда и вернуться обратно, мне нужен был якорь, — сказала Шипа. — Привязка к двуногому. Живая точка в вашем мире, за которую можно держаться, когда астральные течения начнут сносить.
Семён моргнул. В голове щёлкнуло что-то — как тумблер, переключивший освещение с дежурного на полное. Мысль оформилась раньше, чем он успел её обдумать.
— И ты выбрала меня? — спросил он. — Почему?
Шипа посмотрела на него. Взглядом, от которого Семён почувствовал себя голым — не физически, а как-то иначе, будто с него сняли всю одежду и осталась только суть.
— Потому что в тебе есть стержень, — произнесла Шипа, и слова совпали с его мыслью так точно, что Семён вздрогнул. — И талант. Твоя Искра гораздо сильнее, чем ты сам думаешь, мальчик. Гораздо.
Мальчик. Из её уст это прозвучало не снисходительно, а почти… ласково.
Шипа отвернулась.
Запрыгнула на подоконник— и уткнулась носом в стекло, за которым крутилась белая каша метели. Полупрозрачный силуэт на фоне снежного хаоса.
— Всё, — бросила она через плечо. Тон — королевский. — Занимайся своими делами, двуногий. Я дождусь, пока наша связь окрепнет, и уйду. К Совету. А пока — не стой над душой.
Семён потоптался на месте. Секунду, другую. Перебинтованные руки повисли вдоль тела, пальцы сжались и разжались. Хотелось сказать что-нибудь — что-нибудь правильное, весомое, что-нибудь, что сказал бы шеф. Но ничего не пришло, и он просто кивнул.
Тихо, самому себе. Принял.
Вышел из палаты. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной, чувствуя лопатками холодный пластик.
Коридор гудел лампами. Где-то далеко, в приёмном покое, звякнула каталка. Обычный дежурный шум.
Семён посмотрел на свои перебинтованные руки.
Якорь. Он теперь якорь для духа-хранителя, который собирается идти к какому-то Совету Старейшин, о котором он не слышал ни разу в жизни.
* * *
Семь метров.
Свет фар вырвал из метели человеческую фигуру, и детали проступили разом.
Руки опущены вдоль тела. Открытые, пустые. Без оружия, без артефактов, без синего свечения между ладонями.
И лицо.
Знакомое.
Узкое, с острыми скулами, с тонкими губами, сложенными в ту самую усмешку — холодную, цинично-тёплую, от которой хотелось одновременно ударить и пожать руку.
Серебряный.
Магистр Игнатий Серебряный собственной персоной. В кашемировом пальто. Пешком. Посреди метели. На обочине трассы М-7 в час ночи.
Рогов замер с вытянутой рукой. Я видел, как напряжение стекало с его плеч, уступая место чему-то среднему между облегчением и яростью. Он узнал своего командира, и пальцы, сжимавшие рукоять, разжались. Но не до конца. Менталист всегда оставлял себе запас реакции.
Боец за капотом опустил руку от кобуры. Тоже узнал. Вытянулся. Не по стойке «смирно», но близко.
Я опустил плечи. Выдохнул. Пар вырвался изо рта и тут же растворился в метели.
— Серебряный? — мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё ещё гулко стучал адреналин, закачанный в кровь минуту назад. — Какого чёрта вы тут делаете пешком?
Серебряный подошёл ближе. Стряхнул снег с плеча. Не торопясь, обстоятельно, как стряхивают крошки с салфетки после обеда. Поморщился, обнаружив, что кашемир промок насквозь.
— И вам доброй ночи, Илья Григорьевич, — произнёс он безупречно вежливым тоном, с лёгкой иронией на дне. — Решил выехать навстречу. Погода нелётная, связь легла час назад, ваша рация — молчит. Моя паранойя, знаете ли, подсказала, что вы непременно найдёте способ застрять. И что же? Паранойя, как обычно, оказалась права.
Он обвёл взглядом картину: бронированный внедорожник, зарывшийся по самый капот в сугроб, три фигуры по колено в снегу, метель, выворачивающая фары наизнанку.
— Кстати, — Серебряный поднял палец, — вторая машина с вашим Величко обогнала меня минут двадцать назад. Проскочила на полном ходу, даже не притормозила. Они уже на подъезде к Москве. Так что за пациента не волнуйтесь. А вот вы… — палец описал полукруг, указывая на наш сугроб, — решили, видимо, отдохнуть. Романтика зимней дороги, понимаю.
Я посмотрел на Рогова. Рогов посмотрел на меня. Одна и та же мысль: вторая машина обогнала нас, пока мы сидели в кювете. В такой пурге, в ревущей белой стене, где не видно собственных рук, — обошла и ушла вперёд, а мы даже не заметили. Связь легла, визуальный контакт потерян, и если бы Серебряный не вышел навстречу…
Впрочем, ладно. Величко в безопасности. Это главное.
— Где ваша машина? — спросил я.
— В полукилометре позади, — Серебряный махнул рукой в темноту за спиной. — Мой водитель благоразумно остался при ней. Он, видите ли, не разделяет моей привычки прогуливаться по ночным трассам в метель. Человек без воображения.
В полукилометре. Пешком. По колено в снегу. В кашемировом пальто. Потому что связь легла и паранойя подсказала.
Серебряный. Человек, который играл людьми, как пианист клавишами, который просчитывал варианты на десять ходов вперёд и никогда не делал ничего без причины. И этот человек протопал полкилометра через пургу, чтобы убедиться, что его «доброволец» не замёрз в кювете.
Я мог бы списать это на прагматизм. Серебряному нужен был я — живой, функционирующий, способный выполнить его «деликатное задание». Мёртвый лекарь в канаве его планам не соответствовал.
Но что-то подсказывало, что дело не только в
