было столько знакомого, что я едва не усмехнулся: точно так же я себе его и представлял. Пальцы домиком. Фирменный знак.
А прямо по центру стола, между чернильным прибором и стопкой бумаг, сидел Фырк.
Сидел — громко сказано. Восседал!
Расправив плечи, задрав подбородок, расставив задние лапы в кукольных кедах, как генерал на смотре.
Перед ним стояла крошечная розетка с кедровыми орешками, которую кто-то из людей Серебряного догадался поставить, и Фырк деловито таскал из неё по одному, разгрызая и сплёвывая скорлупу прямо на дубовый стол.
Рядом, на углу стола, стояла коробка с Вороном. Птица дремала, уложив голову под здоровое крыло. Браслет на лапе тускло поблёскивал в свете настольной лампы.
Серебряный разглядывал Фырка, не скрываясь. Контролируемое любопытство, которое я видел у него раньше, когда он изучал аномалию и ещё не решил, опасна она или полезна.
— Удивительный феномен… — произнёс Серебряный негромко, склонив голову чуть набок.
Фырк перестал грызть.
Поднял морду, сверкнул глазами, в которых не было ни тени смущения, робости или благоговения перед высоким начальством. Уперев передние лапки в бока, он задрал подбородок и уставил на Серебряного.
— Чё пялишься, лысый? — выдал Фырк скрипучим голоском. — Зверушек не видел? Орехи давай, я тебе не экспонат!
— Он не лысый, — автоматически поправил я.
— Будет лысый, если продолжит сверлить меня глазами! У меня от таких взглядов шерсть дыбом, а она у меня, между прочим, единственное имущество! Не считая кед!
Серебряный тихо усмехнулся.
Уголки губ приподнялись на миллиметр — максимум того, что он позволял себе в качестве веселья. Но глаза потеплели. На мгновение, которое непосвящённый бы и не заметил, в серых, холодных глазах Магистра Инквизиции мелькнуло нечто человеческое.
— Примерно так я тебя себе и представлял, — сказал Серебряный. — Характер компенсирует габариты.
— Мои габариты, к твоему сведению… — начал Фырк, но Серебряный уже не слушал.
Он выпрямился в кресле. Пальцы разомкнулись, легли на стол, ладонями вниз. Усмешка исчезла, будто её стёрли ластиком. Лицо стало другим — жёстким, неподвижным, с тяжёлым, давящим взглядом, от которого воздух в кабинете загустел.
Менталист. Настоящий.
Его боялись в коридорах Канцелярии, а имя произносили шёпотом. Не человек в мокром свитере, толкавший машину из сугроба, а Магистр.
Он перевёл взгляд на меня.
— Это всё очень занимательно, Илья Григорьевич, — произнёс он, и каждое слово ложилось на стол тяжело. — Мы непременно изучим эту аномалию. Вашим бурундуком займутся мои лучшие специалисты, а Вороном — рунологи, которых я уже вызвал. Браслет снимем, допросим, обследуем. Всему своё время.
Пауза. Графин на столе поймал свет лампы и бросил бледный блик на потолок.
— Но мы собрались здесь, — продолжил Серебряный, и его голос стал почти доверительным, — не ради ветеринарии.
Фырк открыл рот, чтобы возмутиться. Я положил палец на его спину, и он закрыл. Даже Фырк умел считывать атмосферу.
Серебряный смотрел на меня.
— У меня к тебе дело государственной важности, — сказал он. — И от того, согласишься ли ты, зависит очень многое.
Друзья, у нас к вам огромная просьба. Прочитав эту главу, постарайтесь не пересказывать ее ключевые моменты сюжета в комментах. Если все же пересказываете то пожалуйста скрывайте коммент под спойлер.
Заранее Вам признательны.
Глава 5
Но вместо, того, чтобы прояснить ситуацию, Серебряный потребовал полного доклада о том, что случилось с Демидовым.
И Фырк рассказывал, и по мере того как его скрипучий голосок заполнял кабинет, я наблюдал за Серебряным.
Менталист сидел неподвижно. Пальцы, сцепленные домиком у подбородка, не дрогнули ни разу. Серые глаза смотрели на бурундука с тем выражением, которое я видел у опытных хирургов во время консилиумов. Полная, абсолютная концентрация, при которой лицо превращается в маску, а вся работа идёт за ней, в тех отделах мозга, куда не пускают посторонних.
Перед ним лежал раскрытый блокнот. Тонкая ручка с золотым пером время от времени касалась бумаги, оставляя короткие, стремительные пометки. Не слова, скорее символы, понятные только их автору. Почерк у Серебряного оказался мелким, угловатым, похожим на кардиограмму.
— … десятки клеток, — говорил Фырк. Он сидел на зелёном сукне, подобрав хвост, и его голос был непривычно ровным, без обычного ёрничанья. Как у свидетеля, дающего показания. Сухо, по существу, стараясь ничего не упустить. — Рунические. С символами, которых я раньше не видел. Каждая клетка — под размер духа: маленькие для мелких хранителей, побольше для тех, кто покрупнее. Удобная тюрьма, индивидуальный подход. Демидов подключал к клеткам иглы — тонкие, артефактные, почти невидимые. Через них тянул Искру. Медленно, по капле. Как… — он замялся, подбирая слово, — как донорскую кровь через катетер. Только наоборот. Не вливал, а выкачивал. День за днём, неделя за неделей.
Ворон в переноске зашевелился. Приподнял голову из-под крыла, блеснул чёрным глазом.
— Четыре месяца, — произнёс он хриплым голосом. Низким, с той глубиной, которая бывает у очень старых и очень уставших существ. — Четыре месяца я был батарейкой. Чувствовал, как пустею. Как из меня вычерпывают то, чем я был три века. Он собирал всё в единый резервуар. Генератор. Такой большой кристалл, тёмный. Стоял в центре подвала на постаменте. Светился изнутри, и чем ярче светился, тем слабее становились мы.
Серебряный записал что-то. Ручка замерла.
— Сколько духов было в подвале? — спросил он ровно, без интонации.
— Когда я попал туда — тридцать, может больше, — ответил Ворон. — Когда мы сбежали — меньше двадцати. И то я не знаю где их держали. Остальные… опустели. Стали тенями. Не знаю, что он делал с пустыми.
Серебряный закрыл блокнот. Положил ручку. Медленно откинулся в кресле, и я услышал, как скрипнула кожа обивки под его весом. Лицо по-прежнему непроницаемое, но в глазах я уловил, что появилось нечто новое.
Человек, который только что получил недостающий фрагмент мозаики и теперь видит всю картину целиком.
И картина ему не нравилась.
Я подался вперёд в кресле. Мышцы спины запротестовали, напомнив о сугробе, о бампере, о двух часах тряски по ночной трассе, но я проигнорировал.
— Теперь у нас есть свидетели, — сказал я. — Два прямых показания. Фырк видел подвал, Ворон провёл там четыре месяца. Мы можем брать Демидова.
Серебряный посмотрел на меня. Медленно, как смотрят на студента, который блестяще решил уравнение, но забыл, что задача была по другому предмету.
И покачал головой.
— Вы мыслите как лекарь, Илья Григорьевич, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая цинично-тёплая усмешка, которую я уже выучил наизусть. — Есть симптом — надо резать. Увидел опухоль — удаляй. Логично. Эффективно. И совершенно неприменимо.
Он встал. Прошёлся по кабинету. Три шага
