нет. Лучшие медицинские умы Европы слетаются туда как мухи на мёд. Светила, профессора, магистры. Гарвард, Сорбонна, Венский университет. Каждый со своей теорией, каждый с чемоданом амбиций и ни один — с результатом. Лорд угасает. Медленно, необъяснимо, красиво, если можно так выразиться о процессе умирания. И никто не может понять почему.
Он помолчал. Позволил информации осесть, как осадку в пробирке.
— Император лично распорядился отправить вас, — сказал Серебряный. — Наше тайное оружие, так сказать. Вы должны поставить диагноз, спасти лорда и утереть нос европейским светилам. Заодно продемонстрировать, что Империя способна на большее, чем медведи и самовары. Геополитика, Илья Григорьевич. А медицина здесь как инструмент дипломатии.
Я молчал. Обрабатывал. Император. Лондон. Неизвестный диагноз. Международный консилиум с полным набором раздутых эго в белых халатах. И я — провинциальный лекарь из Мурома, которого собираются забросить в это осиное гнездо, как десантника за линию фронта.
— Если это приказ Императора, — сказал я медленно, — почему он не вызвал меня сам? Как в прошлый раз, с дочерью?
Серебряный поднял бровь. На миллиметр, не больше. Жест, означавший: хороший вопрос, неудобный, но я к нему готов.
— Потому что это неофициальная миссия, — ответил он. — Империя не может позволить себе рисковать репутацией, отправляя официальную медицинскую делегацию, которая потенциально может облажаться. Провал официальной миссии — это дипломатический скандал. А провал частного лица — это личная неудача никому не известного лекаря, о которой через неделю забудут. Вы летите как частный специалист. Без мундира. Без флагов. Но с неограниченным бюджетом и полной свободой действий. Хотя «никому неизвестного», это я конечно загнул. Пол-империи уже в курсе о вас. Но суть, я думаю, вы уловили.
Он наклонился вперёд, и его голос стал тихим, почти доверительным.
— Вылечите лорда — слава Империи. Провалитесь — мы вас знать не знаем. Элегантная конструкция, не находите?
Элегантная. Именно так. Серебряный конструировал из людей и обстоятельств такие схемы, что любоваться ими можно было даже когда ты сам оказывался внутри.
Я сидел и думал. Не о политике — политика была не моей стихией, и я не собирался делать вид, что разбираюсь. Я думал о пациенте. О человеке, который лежал где-то в Лондоне и умирал, пока вокруг него водили хороводы лучшие умы Европы, не способные поставить диагноз.
Неизвестный диагноз.
Два слова, от которых у любого врача начинает зудеть в кончиках пальцев. Вызов. Загадка.
Тот самый адреналин, который я чувствовал каждый раз, когда передо мной оказывался пациент, от которого отказались все. Волосенкова в коме. Шевченко с аквариумной инфекцией. Серов, оказавшийся Серебряным. Раскатова с невидимой миксомой.
Каждый раз тупик, от которого другие опускали руки, и каждый раз ответ, спрятанный там, где никто не искал.
Фырк смотрел на меня с сукна. Молча, что было для него неестественно и потому красноречивее любых слов.
— Когда вылет? — спросил я.
— Завтра, — ответил Серебряный. — Точнее, сегодня. Через десять часов. Частный борт из Шереметьево. Документы, виза, легенда — всё готово. Вам осталось только выспаться и побриться. Кстати, — он окинул меня взглядом, — настоятельно рекомендую побриться. Вы выглядите так, будто провели неделю в тайге.
Утро навалилось разом, как пациент, которого снимают с ИВЛ. Рывком, без перехода, из глубокого небытия прямо в яркий, шумный, требовательный мир.
Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь.
Потолок незнакомый — высокий, с лепниной, с тонкой паутиной трещинок, которые говорили о возрасте здания лучше любого техпаспорта.
Кровать широкая, с чистым бельём, пахнущим лавандой. За окном серый московский рассвет, тусклый и неохотный, как студент на первой паре.
Гостевой блок штаб-квартиры Серебряного.
Точно.
Лондон. Вылет через… я глянул на часы у кровати. Через шесть часов.
Тело болело. Не резко, а тупо, монотонно, той разлитой болью, которая бывает наутро после чрезмерной физической нагрузки. Плечи, спина, предплечья. Два часа в метели, бампер бронированного внедорожника, ледяной ветер.
Организм выставил счёт.
Душ. Горячий, почти обжигающий.
Десять минут под упругими струями, и мышцы размякли, боль отступила, голова прояснилась.
Я стоял под водой и перебирал в уме детали: Лондон, лорд, неизвестный диагноз, консилиум европейских светил.
Что я знаю? Ничего.
Что мне дал Серебряный? Имя, адрес, сопроводительные документы, краткую медицинскую выписку, которую я пролистал перед сном и запомнил главное: мужчина, шестьдесят два года, прогрессирующая полиорганная недостаточность невыясненной этиологии.
Все стандартные диагнозы исключены. Все нестандартные тоже. Классический тупик.
Мой любимый жанр.
Бритва нашлась в ванной комнате. Острая, хорошая, с помазком и мылом в фарфоровой мыльнице.
Я намылил щёки, провёл первую полосу, и в зеркале из-под пены начало проступать лицо, которое я не видел уже несколько дней. Осунувшееся, с тёмными кругами вокруг глаз, но ясное.
Глаза — живые, с тем блеском, который появлялся, когда впереди ждал сложный случай.
Кобрук сказала «побрейся». Вероника сказала «побрейся». Фырк сказал «вид как у бездомного». Три голоса из разных точек пространства, сошедшиеся в одном диагнозе. Против такого консилиума не попрёшь.
Я оделся.
Чистая рубашка, брюки, пиджак — всё появилось в шкафу, пока я спал. Размер мой. Люди Серебряного работали с точностью, которой позавидовал бы операционный персонал.
Столовая располагалась этажом ниже. Небольшая, уютная, с круглым столом на шесть персон, накрытым белой скатертью.
Запах кофе, тостов и чего-то мясного… Бекон? Ветчина? Он ударил в ноздри, и желудок отозвался утробным урчанием, напомнив, что последний полноценный приём пищи был… когда? Вчера? Позавчера? Дни слились в ленту, склеенную из операций, метелей и допросов.
Ордынская уже сидела за столом. Чашка чая в тонких пальцах, блюдце с нетронутым тостом. Выглядела она невыспавшейся — круги под глазами темнее обычного, волосы собраны в торопливый хвост, кардиган наброшен на плечи.
Но в осанке была та решительность, которой раньше не было. Спина прямая, подбородок поднят. Ордынская за последние двое суток повзрослела на год. Хотя для девушки это скорее минус, чем плюс.
Фырк бегал по столу.
Именно бегал. Носился от тарелки к тарелке на своих коротких лапах, и кеды стучали по фарфору с частотой швейной машинки.
Он хватал куски сыра — двумя передними лапами, как белка орех, — запихивал в рот, жевал, не успев проглотить, хватал следующий. Щёки раздувались до невозможных размеров. Крошки летели на скатерть, на салфетки, в чашку Ордынской.
— Доброе утро, — сказал я, садясь.
— Доброе, — ответила Ордынская и отодвинула чашку подальше от траектории Фырка. Жест, который она, судя по всему, совершала уже не в первый раз.
Я налил себе кофе. Чёрный, крепкий, с той горчинкой, которая ударяет в нёбо и заставляет мозг проснуться окончательно.
Сделал глоток. Второй. Мир обрёл
