сервиса.
— Ты читал? Где?
— Ну… слышал. В астрале много слухов ходит, двуногий. Три века, не забывай.
Серебряный, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Ваш фамильяр может не волноваться. В моей штаб-квартире превосходная кухня. Повар — бывший шеф-кондитер из «Метрополя».
— Из «Метрополя»? — Фырк перестал жевать. — Настоящий?
— Настоящий. Переманил три года назад. Его птифуры получают награды.
Фырк проглотил последний кусок сыра и облизнулся. Я видел, как в его здоровом глазу мелькнул тот огонёк, который мелькает у пациентов, когда им сообщают, что операция отменяется.
— Знаешь, двуногий, — прошептал он мне на ухо, — может, лысый и не такой уж плохой человек.
Мы остановились у двери.
Тяжёлой, стальной, с округлыми углами и штурвальным механизмом запирания, как на подводной лодке. На её поверхности, вытравленные кислотой или выгравированные лазером, змеились рунические узоры.
Не те грубые, угловатые символы, что я видел на браслете Ворона, а другие — тонкие, текучие, с плавными переходами и закруглениями, похожие на арабскую вязь. Изящная, авторская работа.
Серебряный приложил ладонь к центральной пластине. Руны вспыхнули голубым, пробежали волной от центра к краям и погасли. Штурвал повернулся сам, с тихим гидравлическим шипением, и дверь отъехала в сторону.
За ней открылась комната.
Небольшая. Метров двадцать квадратных, не больше. Круглая, с купольным потолком, облицованным тем же серебристым материалом, что и коридор. Никакой мебели, кроме единственного предмета в центре.
Постамент.
Невысокий, мне по пояс, из тёмного металла, покрытого рунами так густо, что свободного места на нём почти не осталось. Символы наползали друг на друга, переплетались, ветвились, как капиллярная сеть на гистологическом срезе.
В центре постамента, в углублении, выложенном чем-то вроде бархата, лежал кристалл, размером с грецкий орех.
Прозрачный, с лёгким голубоватым отливом. Внутри, если присмотреться, угадывалось движение, медленное вращение чего-то, что не имело формы и цвета, но всё равно было видно, как бывает видна разница температур над горячим асфальтом в жаркий день.
Я почувствовал его Искрой раньше, чем глазами. Артефакт пульсировал.
Ровно, мерно, с частотой примерно раз в секунду, как метроном. Каждый импульс отзывался в моём солнечном сплетении мягким толчком, и я подумал, что именно так, наверное, чувствуется присутствие работающего МРТ, если у тебя в кармане забытая монета.
— Артефакт-трансформатор, — произнёс Серебряный, входя в комнату и останавливаясь у постамента. Провёл пальцем по ободу углубления, не касаясь кристалла. — Эпоха ранней Империи. Мастер неизвестен. Последний раз использовался триста двадцать лет назад, при дворе Анны Петровны, для ритуала привязки фамильяра к наследнику престола.
— Триста двадцать лет? — переспросил я. — И он работает?
— Артефакты такого класса не ломаются, Илья Григорьевич. Они засыпают. Нужно лишь правильно разбудить.
Серебряный обернулся к нам. Руки за спиной, подбородок чуть приподнят. Лекционная поза. Я видел такую у профессоров на клинических разборах в прошлой жизни, когда они собирались сообщить что-то, от чего у интернов отвисали челюсти.
— Мои рунологи, — начал он, — поработали в архивах Гильдии. Старых архивах, Илья Григорьевич, тех, что хранятся в закрытом фонде и требуют допуска, которого у рунологов обычно нет. Но у моих людей, — лёгкая пауза, — есть определённые привилегии.
Он положил ладонь на постамент, и руны под его пальцами мигнули, как приборная панель, на которую подали питание.
— Суть вот в чём. Ваша связь с фамильяром была основана на Искре. Фырк существовал в астральном теле, питаясь в том числе и вашей энергией. Это стандартная схема: носитель генерирует, фамильяр потребляет, оба в плюсе. Но ваш фамильяр совершил нечто, чего в стандартной схеме не предусмотрено. Он выплеснул всю свою Искру одномоментно, разрушив ментальный конструкт Архивариуса. Астральное тело лишилось энергетического каркаса и коллапсировало в материю. Дух стал плотью. Процесс, которого в теории быть не может, но он здесь, сидит на вашем плече и ест мой сыр.
— Твой сыр дрянь, кстати, — вставил Фырк. — Передержали пармезан. Суховат.
Серебряный не удостоил его ответом.
— Ритуал, который нашли мои рунологи, описывает обратный процесс. Не полный — полной реверсии материализации не существует, и не будем себя обманывать. Но частичный. Идея в следующем: вы, Илья Григорьевич, через этот артефакт передаёте Фырку часть своей Искры. Кристалл работает как трансформатор, преобразуя вашу энергию в формат, совместимый с его бывшим астральным каркасом. Если всё пройдёт штатно, Искра должна «перезапустить» его астральное тело. Восстановить связь. Вернуть ему суть.
Я слушал и одновременно прокручивал услышанное через внутренний фильтр. Лекарский, не магический. Серебряный описывал процедуру, и в его описании я слышал знакомую логику: донор, реципиент, проводник. По сути — переливание. Только не крови, а энергии. Артефакт играл роль инфузионной системы, кристалл — капельницы, руны — клапанов и фильтров.
Красиво. Элегантно. И рискованно.
— Какой объём? — спросил я.
Серебряный посмотрел на меня с тем одобрением, с каким хирурги смотрят на студентов, задавших правильный первый вопрос.
— Около пятнадцати процентов вашего текущего резерва.
Пятнадцать процентов. Ощутимо. После того, что я потратил на трассе, мой резерв и так не на пике. Но пятнадцать — не критично. Усталость, лёгкое головокружение, может быть, тремор в пальцах на пару часов. Как после двойной смены в реанимации. Неприятно, но не опасно. Оно потом все равно восстановится.
— Согласен, — сказал я.
Фырк дёрнулся на моём плече. Его когти впились в ткань рубашки, и я почувствовал, как маленькое тело напряглось, каждая мышца сжалась в тугой комок.
— Подожди, двуногий, — голос Фырка изменился. Ушла привычная бравада и гастрономические претензии. Остался голос, который я слышал в подвале, когда он рассказывал, как выплеснул Искру. Тихий, серьёзный, без шелухи. — Ты вообще слышал, что он сказал? Часть Искры. Твоей Искры. Ты и так выгораешь часто в ноль. А на трассе вообще Сонар через Ордынскую гнал. Я видел тебя после — серый, как простыня, руки ходуном. И ты хочешь ещё отдать?
Он перебрался с плеча мне на руку, заглянул в лицо снизу вверх. Здоровый глаз блестел.
— Я не хочу, чтобы ты сдох из-за меня, двуногий. Один раз я уже чуть не угробил нас обоих. Хватит.
Я снял его с руки.
Осторожно, двумя пальцами за бока, чувствуя под подушечками рёбра и бешеное сердцебиение. Поставил на постамент, рядом с кристаллом. Фырк стоял на холодном металле, переступая кедами, и смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было столько всего, что перечислять не имело смысла.
— Пушистый, — сказал я, присев на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Я восстановлюсь. Пятнадцать процентов — это не смертельно. Это как два литра крови при массе тела в восемьдесят кило: паршиво, но печень справится. А тебе нужна твоя суть. Ты не
