резкость.
— Илья Григорьевич, — Ордынская поставила чашку на блюдце. Аккуратно, точно. Привычка хирургической медсестры, которая никогда ничего не роняет. — Я хочу полететь с вами в Лондон.
Я посмотрел на неё поверх кружки.
Она не отвела взгляд. Смотрела прямо и упрямо. С той решимостью, которую я видел у неё на в Центре, когда она просилась в конвой. И на трассе, когда держала вену Фырка в трясущейся скорой. И в подвале, когда удерживала жизнь Орлова голыми руками.
Ордынская не умела просить. Она умела стоять и не отступать.
— Исключено, Лена, — сказал я. Сразу, без паузы и мягких подводок. Как ампутацию — одним движением, чтобы не мучить. — Это не Муром. Чужая страна, чужие правила, чужой язык. Международный консилиум с десятком высокомерных профессоров, каждый из которых считает себя центром вселенной. Мне там биокинетик не нужен, мне нужен диагност. Я еду ставить диагноз, а не оперировать.
Ордынская не дрогнула. Даже не моргнула.
— Моя Искра, — сказала она тихо. — Она снова звенит. Как вчера, когда мы поехали спасать Фырка и менталистов…. Я не могу это объяснить, Илья Григорьевич. Но я чувствую, что должна быть там. Что так будет правильно.
Я отпил кофе. Поставил кружку. Провёл пальцем по ободку, собирая мысли.
Ордынская верила своей Искре. И я, если честно, тоже ей верил — после всего, что видел. Её дар был чем-то большим, чем биокинез. В нём была интуиция, которую нельзя объяснить физиологией и нельзя проигнорировать. Но интуиция — одно, а логистика — другое.
— Нет, — сказал я. — Ты мне нужна здесь. Ворон у рунологов, Величко у менталистов. Мне нужно, чтобы мой человек, которому я доверяю на сто процентов, находился в этом здании и присматривал за ними. За обоими. Ты — мои глаза и уши в штабе Серебряного. Если с Вороном что-то пойдёт не так при снятии браслета, если Величко дестабилизируется, если кто-то из людей Серебряного решит перегнуть палку с обследованиями — ты вмешиваешься. Немедленно. Плюс, — я кивнул в сторону бурундука, который в этот момент пытался утащить ломтик ветчины размером с самого себя, — присмотришь за Фырком.
Грохот.
Фырк выронил ветчину. Она шлёпнулась на скатерть, а бурундук развернулся ко мне всем корпусом, и его заплывший глаз распахнулся так широко, насколько позволял отёк.
— В смысле — «присмотрит»⁈ — голос взлетел на октаву. — Я что, тоже не лечу⁈ Ты бросаешь меня здесь⁈ С этими⁈ С этой лысой… с этой конторой⁈
— Фырк, — сказал я и потёр переносицу. — Включи мозг. Как я провезу тебя через границу? Ты больше не дух. Ты — физический объект. Сто восемьдесят граммов живого веса, мех, когти, зубы. Как я объясню британской таможне появление грызуна без ветеринарного сертификата? Как я объясню чопорным английским профессорам, что на медицинском консилиуме рядом со мной сидит говорящий бурундук в кедах и комментирует их диагнозы?
— Я не грызун! — привычно взвился Фырк. — И я бы не стал комментировать! Я бы деликатно…
— Ты назвал Серебряного лысым. Сразу, как только увидел, — перебил я. — Где гарантии, что ты не повторишь то же самое с каким-нибудь профессором с усиками? Их нет. И международный скандал я буду разгребать до пенсии.
Фырк открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Посмотрел на ветчину на скатерти. На меня. Снова на ветчину. Уши опустились.
— Вот так всегда, — пробормотал он. — Пара дней в клетке, потом микрохирургия в трясущейся скорой, потом засада, метель, сугроб, а в конце — «сиди и жди». История моей жизни. Трёхсотлетней, между прочим.
Он подобрал ветчину. Откусил кусок. Жевал сердито, демонстративно.
Дверь в столовую открылась.
Серебряный вошёл, и я на секунду не узнал его. Вчерашний человек в мокром свитере, толкавший машину из сугроба и матерившийся сквозь стиснутые зубы, исчез.
На его месте стоял другой. В безупречном костюме-тройке, тёмно-сером, с тонкой полоской, с жилетом, с платком в нагрудном кармане. Белая рубашка, запонки, галстук, завязанный узлом, который стоил больше месячного жалованья главврача Муромской больницы.
Волосы зачёсаны назад, лицо свежее, выбритое, с тем ледяным спокойствием, которое бывает у людей, выспавшихся ровно столько, сколько нужно, — ни минутой больше, ни минутой меньше.
Менталист. Магистр. Фигура.
Он задержался в дверях.
Слышал? Конечно слышал. Менталисты всегда слышали больше, чем им полагалось.
— Британская таможня, Илья Григорьевич, — произнёс Серебряный, и его фирменная усмешка тронула уголки губ, — это проблема для простых смертных.
Он сделал паузу. Театральную, выверенную. Посмотрел на Фырка, на меня, снова на Фырка.
— А что касается вашего пушистого друга… — Серебряный одёрнул манжету, обнажив запонку, блеснувшую серебром. — Насчёт этого у меня есть одна весьма изящная идея.
Он шагнул в сторону, освобождая дверной проём, и жестом пригласил нас за собой.
— Пройдёмте.
Глава 6
Цокольный этаж штаб-квартиры Серебряного оказался совсем не тем, что я ожидал.
Нет, я, конечно, представлял себе подземелье. Любой человек, которого ведут вниз по лестнице в здании магистра Инквизиции, автоматически рисует в воображении каменные стены, факелы, решётки, может быть, пару цепей для антуража. Профессиональная деформация — когда работаешь с людьми, которые носят титулы из пятнадцатого века, начинаешь ожидать соответствующего интерьера.
Реальность выглядела иначе. Широкий коридор с низким потолком, залитый ровным белым светом из утопленных в перекрытия панелей. Стены обшиты чем-то матовым, серебристо-серым, на ощупь напоминавшим тёплый металл.
Ни одного окна, ни одной щели. Воздух стерильный, сухой, пахнущий озоном и чем-то ещё, чему я не мог подобрать названия, — не химический запах, а скорее ощущение, покалывание в кончиках пальцев, как от слабого статического электричества.
Экранировка. Серьёзная, многослойная, промышленного уровня. Я чувствовал её всем телом. Искра внутри меня словно затихла, как прижмуренный кот, который чует присутствие чего-то большего.
Серебряный шёл впереди, и его шаги по бетонному полу отдавались сухим стуком, который гулял между стенами и возвращался эхом.
Костюм-тройка смотрелся в этих казематах инородно, как бальное платье в операционной. Но Серебряный и не заметил бы подобного несоответствия. Он принадлежал к породе людей, которые перекраивают пространство под себя, а не наоборот.
Фырк сидел у меня на плече и дожёвывал кусок сыра, стащенный со стола перед выходом из столовой. Жевал деловито, сосредоточенно, с тем выражением, с каким гурманы пробуют выдержанный камамбер в дорогом ресторане. Крошки падали мне на воротник.
— Пушистый, — сказал я негромко, — ты роняешь на меня свой завтрак.
— Это не завтрак, — возразил Фырк, не переставая жевать. — Это стратегический запас. Мало ли куда нас этот лысый затащит. Может, тут кормят раз в сутки. Может, вообще не кормят. Я читал про подземные лаборатории. Там обычно не до
