но — точечная, направленная, работающая именно там, где нужно.
Через десять минут — Маллер сжал правый кулак. Разжал. Сжал. Разжал. Пальцы — двигались. Свободно. Легко. Без скрипа, без хруста, без той тянущей, ноющей боли, которая жила в его суставах три года.
Три года. Каждое утро — первое, что он чувствовал — боль в пальцах. Каждый вечер — последнее, о чём он думал — боль в пальцах. Он привык. Принял. Смирился. Артрит — болезнь торговцев: слишком много лет с пером, со счётами, с мелкими горшочками.
И — ушло. За десять минут. Мальчишкин бальзам — сделал то, что не смогли три гильдейских целителя и семь аптекарских мазей.
Маллер — сидел. Сжимая и разжимая пальцы. Без боли. Впервые — за три года — без боли. Его лицо — не изменилось. Профессиональная привычка. Но — глаза. Глаза — блестели. Не от слёз — от чего-то другого. От понимания. От осознания того, что перед ним — не мальчишка с грязными руками. Перед ним — источник. Источник чего-то, что стоило значительно, значительно больше, чем серебряные монеты.
— Два серебряных, — сказал он. Голос — чуть хриплый. Он откашлялся. — За бальзам. Два — за настойку. Полтора — за пасту.
— Договорились.
— Приноси — раз в неделю. Вечером. После заката, когда лавки закрываются и улицы пустеют. Через заднюю дверь. Стучи — два коротких, один длинный.
— Договорились.
— Не приходи днём. Не приходи — когда у меня клиенты. Не приходи — с кем-то. Только один. Только вечером. Только через заднюю дверь.
— Понял.
— И — парень.
— Да?
— Имя. Мне нужно — как-то тебя называть. Не «парень». Не «мальчик». Имя. Настоящее или нет — мне всё равно. Но — имя.
Эран — задумался. На секунду. Не дольше.
Не своё — настоящее. Эран — слишком рискованно: если Орден ищет мальчика по имени Эран из Тальмы, любое упоминание — зацепка. Не случайное — слишком легко забыть. Что-то — короткое, простое, незапоминающееся.
— Рен, — сказал он. — Просто — Рен.
— Рен, — повторил Маллер. Попробовал на вкус, как пробовал настойку — осторожно, оценивающе. Кивнул. — Ладно, Рен. Давай работать.
Они работали.
Первая неделя — пробная. Осторожная. Маллер — не торопился: двадцать лет в торговле научили его одному важному правилу — спешка убивает бизнес так же верно, как спешка убивает зелье.
Эран принёс восемь единиц: три мази, две настойки, две пасты, один бальзам. Каждая — в чистой ёмкости ,он потратил полдня, отмывая и прокаливая горшки и флаконы. Каждая — с бумажной этикеткой, написанной его рукой: состав, дозировка, срок хранения. Маллер — посмотрел на этикетки и ничего не сказал, но Эран заметил: он одобрил. Торговец — ценил порядок.
Маллер — продал шесть из восьми. За первую неделю. Без витрины. Без рекламы. Без единого слова на рынке.
Он — продавал иначе, чем Рэт. Рэт — шёл к людям. Маллер — ждал, пока люди придут к нему. Его клиенты — знали его двадцать лет. Торговцы тканями, судовладельцы, жёны ремесленных мастеров, управляющие складами. Люди — у которых болели спины, ломило суставы, не заживали старые раны, мучили хронические мигрени. Люди — которые платили за здоровье больше, чем крестьяне зарабатывали за год.
«У меня появился поставщик,» — говорил Маллер. Негромко, доверительно, наклоняясь к клиенту через стол. — «Редкие рецепты. Северные, из-за гор. Очень ограниченный объём. Только для проверенных клиентов.»
Из рук — в руки. Без витрины. Без свидетелей. Шесть единиц — за четырнадцать серебряных. Маллеру — маржа. Эрану — десять серебряных (два — ушли на ингредиенты для следующей партии, остальное — чистый доход).
Десять серебряных. За неделю. Золотая монета — равнялась двадцати серебряным. За две недели — он мог заработать золотой. За месяц — два.
Мир — изменился. Не весь — но его кусок мира. Его крошечная территория, его угол в огромном, равнодушном городе — стал чуть шире. Чуть теплее. Чуть безопаснее.
Деньги — первым делом — еда.
Нормальная. Настоящая. Мясо — не объедки, а кусок свинины с рыночного ряда, свежий, с жирком, с запахом, от которого сводило желудок. Хлеб — белый, пшеничный, мягкий, не тот серый кирпич, который давал Гарт в обед. Сыр — жёлтый, острый, пахнущий как запретное удовольствие. Яйца — десяток, в соломе, тёплые. Молоко — кувшин, накрытый тряпицей.
Рэт — смотрел, как Эран приносит еду на склад. Смотрел — молча, без выражения, с тем каменным лицом, которое он надевал, когда не хотел показать, что чувствует. Но глаза — считали. Рэт — всегда считал. Это — было в его природе, как в природе воды — течь вниз. Считал — стоимость еды. Считал — откуда деньги. Считал — что изменилось.
— Я кормлю всех, — сказал Эран. Просто, без пафоса, без акцента. — Тебя и твоих. Каждый день. Вместо аренды.
Рэт — моргнул. Один раз. Быстро.
— Это — больше, чем медяк в день.
— Да. Значительно.
— Почему?
Эран — мог соврать. Мог сказать — «потому что мне выгодно», или «потому что сытые союзники полезнее голодных», или что-нибудь ещё из арсенала прагматичных ответов, которые понятны уличному мальчишке.
Но — не стал.
— Потому что — ты молчал. Когда маг из Гильдии ходил по порту и спрашивал — ты молчал. Когда Тикса прижали у причала — он молчал. Ты — не сдал меня. Никому. Ни за деньги, ни под давлением. Это — стоит больше, чем медяк в день.
Рэт — не ответил. Отвернулся. Резко, как от удара. Взял кусок сыра с расстеленной на полу тряпицы. Ел — медленно, сосредоточенно, как человек, который не привык к сытости и боится, что она — обман. Что завтра — снова объедки. Что сыр — мираж.
Тикс — набросился на хлеб. Обеими руками, запихивая куски в рот, давясь, не жуя. Дэн — на мясо. Молча. Сосредоточенно. Как работу делал. Мышь — взяла яблоко. Одно. Маленькое, зелёное, с коричневым боком. И ушла в угол. Ела — молча, повернувшись спиной ко всем. Привычка — не показывать, когда ешь. Чтобы — не увидели. Чтобы — не отняли. Чтобы — не поняли, как сильно ты хочешь.
Эран — смотрел на них. Четверо детей. Грязных, голодных, ничьих. Четверо — из тех, кого мир списал со счетов ещё до того, как они научились считать. Как он — неделю назад.
