благодаря зарплате, которую Акопян получает в конторе! – запальчиво воскликнула Роза Абрамовна.
– А это не так? Насчёт зарплаты…
Она отрицательно покачала головой.
– Не так, Григорий Олегович! Скажу вам откровенно: я сплю и вижу, когда к нам, наконец, приедет ревизия и вскроет все махинации Акопяна!
– Хотите сказать, что он – жулик?
– Жулик?! – фыркнула она. – Не то слово! Вы б только знали, сколько некачественного товара он закупил за государственный счёт! Там, наверное, счёт на миллионы! Да по нему тюрьма плачет!
– Предполагаю, что некондиционный товар он покупает не просто так…
– Конечно. Тут целая схема. Мы закупаем товары у частников, нэпманы продают государству втридорога всякую дрянь. Ну, а Баграт Самвелович получает за эти аферы свой процент. И куда, спрашивается, человеку столько денег?! – воскликнула она, как мне показалось, несколько фальшиво.
У меня сложилось впечатление, что эту информацию мне сливают неспроста. Между Розой Абрамовной и Акопяном что-то было, какая-то чёрная кошка, что ли, пробежала промеж них.
Я прикинул, могла ли она выступить в качестве наводчицы, и сразу же вычеркнул её из числа подозреваемых. Ей было интереснее сдать мне Акопяна, чем ограбить.
Я с довольным видом поблагодарил:
– Спасибо, что поделились со мной важными сведениями, Роза Абрамовна. Вы очень помогли следствию.
– Не за что, Григорий Олегович! У меня просто душа болит, при виде всех безобразий, что тут делаются. Может, вы наведёте у нас порядок?
– Всё может быть, Роза Абрамовна! Такое безобразие терпеть нельзя.
– Вот и я так думаю. Давно уже хотела сообщить куда надо про его делишки, но боялась… А сейчас даже от сердца отлегло.
– Роза Абрамовна, ещё раз хочу вас поблагодарить. У меня к вам больше не имеется вопросов. Я вас больше не задерживаю. Пригласите, пожалуйста, Соню.
– Конечно…
Роза Абрамовна поднялась и вышла, а в кабинет со смущённым видом впорхнула красавица Сонечка, обладательница роскошной фигуры, шёлкового платья и чулочек телесного цвета.
От неё и других женщин я, в принципе, услышал всё то же самое, разве что с некоторыми вариациями. Акопяна в коллективе недолюбливали, курьершу Машу терпеть не могли, вдобавок всплыли интересные детали: оказывается, Роза Абрамовна метила на место финдиректора. Ясно, откуда взялся этот порыв откровенности и сеанс разоблачения, во время которого она с огромным удовольствием стала топить своего шефа.
Тёмными делишками «великого комбинатора» пусть занимаются другие люди, меня больше всего заинтересовала Маша. Особенно тот факт, что её уже двое суток нет на работе.
Я слабо верю в совпадения, и потому, взяв адрес, после заготконторы направился на её квартиру.
Проживала курьерша в обычной одесской коммунальной квартире. Стоило лишь преступить порог, как я окунулся в невообразимую смесь кухонных и бытовых ароматов, сопровождаемых детскими криками и плачем. Вдоль коридора была протянута длинная верёвка, полная женщина в халате развешивала на ней постиранное бельё, а рядом крутился мальчонка лет трёх, в длинной рубашке по щиколотки. В зубах у женщины была зажата зажжённая папироса, и было в этой фемине что-то от матроса пиратского корабля и Фаины Раневской.
– День добрый! – поздоровался я.
Женщина нехотя повернулась в мою сторону, отвечать на приветствие при этом не стала, лишь угукнув как филин.
– Я ищу вашу соседку – Марию Будько.
Женщина смерила меня неодобрительным взором, зачем-то произнесла громко вслух невидимому собеседнику:
– Опять к Машке какой-то кобель пожаловал!
Репутация курьерши оказалась безнадёжно подпорченной.
Я показал удостоверение, но на женщину оно не произвело особого впечатления.
– Вон её дверь, предпоследняя по коридору, – буркнула она и потеряла ко мне всяческий интерес.
Лишь мальчонка уставился на меня как на привидение, открыв беззубый рот. Я подмигнул ему, он смутился и спрятался за полой халата.
Дверь, ведущая в «апартаменты» гражданки Будько, была тонкой до прозрачности, при желании я мог бы проткнуть её пальцем.
На стук никто не отозвался. Я постучал ещё раз. Результат прежний. Ну ладно, справимся сами. Я толкнул дверь. Она со скрипом отворилась.
Когда я вошёл в комнату, то сразу понял, почему курьерша Мария не ответила мне и больше никому никогда не ответит.
Кто-то задушил её тонкими чулками, оставив тело остывать на разобранной металлической кровати.
Глава 16
Первое, что бросалось в глаза – обстановка. Она была скудной, я б даже сказал – убогой. Абсолютно голые стены, словно в больничке: ни обоев, ни фотографий, ни украшений.
Мебель тоже не впечатляла. Два старых табурета с облупившейся краской, рассохшийся комод, над которым висело мутное зеркало. Кровать, а вернее – металлическая койка, которая словно перекочевала в квартиру из армейской казармы, и колченогий шкаф с дверцами, висевшими на одном честном слове. На этом меблировка в комнате и заканчивалась.
Маломальский уют создавали разве что весёленькие ситцевые занавески на давно немытом и засиженном мухами окне. В остальном всё было очень грустно, да и наличие в комнате трупа не добавляло в этот «натюрморт» веселья.
Я не эксперт и потому мог определить время навскидку с точностью плюс-минус несколько часов. Могу сказать точно – покойная была мертва примерно сутки.
Её не били, над ней не надругались. Кто-то, кого она знала и потому спокойно подпустила к себе, воспользовался этим и задушил.
Это требовало определённого хладнокровия и… нехилого авантюризма – убивать человека, зная, что вокруг куча соседей, которые слышат каждый твой шорох и вздох. А потом ещё долго лежать возле мёртвого тела, выжидая удобный момент, чтобы покинуть комнату.
Я проверил окно – оно было заперто изнутри. Убийца вышел точно так же, как и вошёл: через дверь. То есть его могли видеть и запомнить… Но он всё-таки рискнул и совершил убийство. Почему? Не боялся, что его опознают? Или настолько бедовый, что ему море по колено и горы по плечу?
Интересное сочетание хладнокровия и рискованности. Хотя я могу ошибаться, и в действительности всё было продумано до мелочей.
Я вновь вернулся к трупу.
Когда-то женщина была весьма привлекательной, но смерть исказила черты её лица, а вывалившийся изо рта опухший язык мог вызвать у неискушённого человека приступ тошноты.
За время службы в органах я успел насмотреться много всякого, однако даже у меня, опытного и искушённого в подобных вопросах человека, возникло острое чувство жалости: ведь она могла бы ещё жить и жить, быть может, нашла бы настоящую любовь, стала бы матерью…
И какая-то сволочь в один миг всё перечеркнула, затянув на шее тугой узел.
Если мне почему-то дали ещё один шанс, пусть в другом теле и другом времени, почему-то мне кажется, что Маше Будько повезло гораздо
