отправились на работу, но ведь были ещё и женщины, и дети… Не приведи господь, начнётся стрельба!
Фаворского предстояло выманить на улицу и крутить уже там, где никто не пострадает.
– Давай, Гриша, рассказывай, что удумал на сей раз, – внимательно посмотрел на меня напарник.
– Скажу, что я заказчик, предложу нарисовать афишу для нового американского боевика. Какой у вас в городе самый известный синематограф?
– Не у вас, а у нас! – недовольно пробурчал Рома.
– Ну прости, – повинился я. – Никак не могу привыкнуть к тому, что стал одесситом.
Савиных помягчел.
– Большой Ришельевский театр, наверное.
– Буду знать теперь. Надо как-нибудь супругу туда сводить на хорошую фильму. Так, я пошёл, а ты, Рома, постой вон там в сторонке. Я тебя позову…
– Лады.
Рома покорно направился в указанном направлении, а я, придав себе вальяжное и вместе с тем одухотворённое выражение на лице, отправился к художнику.
Звонок на дверях был один – общий, никаких табличек с надписью, кому и сколько раз надо было звонить, не имелось. Что ж… Я впёр палец в «пипку» и не убирал его до тех пор, пока двери не распахнула злющая, как тысяча индейцев, мадам с ярко очерченной линией усиков над верхней губой.
– Ты чего растрезвонился?! Пьяный?!
Я взял её пахнущую мылом ручку и, склонившись, поцеловал.
– Мадемуазель, простите за беспокойство, но мне позарез нужен деятель искусств – художник Фаворский…
Женщина явно не была избалована знаками мужского внимания, она польщённо улыбнулась и позвала кого-то из глубины квартиры:
– Игоряша! Тут к тебе…
Появился высокий и худой мужчина с серым испитым лицом, на нём были мятые брюки и большая, как парус корабля, ночная рубашка.
– Ну?
Меня обдало запахом винокуренного завода. Принято на душу у мужчины было порядком.
– Господин Фаворский?
– Ну! – теперь уже утвердительно ответил он.
– Меня за вами директор «Большого Ришельевского» послал. Надо срочно нарисовать афишу для новой фильмы…
– А что за фильма-то?
– Фильма… Этот, как его… «Терминатор».
– Чего-чего?
– «Терминатор», новый американский боевик про живую куклу-убийцу.
– Господи, вечно эти американцы какую-то халабуду придумают… Ладно, обожди чуток, я соберусь…
Фаворский скрылся у себя в комнате и через пару минут вернулся совсем другим человеком: теперь на нём был вельветовый жакет с кучей карманов, парусиновые брюки, на голове чёрный берет, в руках кожаный потёртый чемоданчик.
– Что, действительно срочно?
– Очень срочно! Директор хочет уже сегодня показ устроить…
Художник покачал головой, послушно вышел со мной из квартиры, а когда мы вышли на улицу, я выкрутил ему руку и заставил выпустить портфель.
– Гражданин Фаворский, вы арестованы.
Оказать сопротивление он нам бы при всём желании не смог, так что доставили мы его в угро без какого-то напряга. Через полчасика привезли третьего подельника, и вся шайка была в сборе.
Угро я покидал практически поздним вечером в очень хорошем расположении духа. На совести этого трио оказалась ещё несколько нераскрытых дел, так что и день, и жизнь были прожиты не зря.
Чёрный экипаж попал в моё поле зрения практически сразу, я заранее приготовился к любому развитию событий – если что, за доли секунды успею выхватить револьвер.
Дверца приоткрылась, в зазор выглянул мой недавний соглядатай – Рувим.
– Садись, Бодров! Разговор к тебе имеется.
Стоило принять решение – садиться мне или нет. Подумав, я всё-таки рискнул.
Напротив меня на кожаном сиденье расположился Френкель. Его руки сомкнулись на набалдашнике трости.
– Григорий Олегович…
– Слушаю вас, Нафталий Аронович!
– На днях в Одессу с визитом прибывает Папа. В общем, он очень надеется, что вы сдержите слово и найдёте его обидчика… И да, не уложитесь к его прибытию, разговора с ним не будет.
– Даже так…
– Именно так! Что ему передать?
– Передайте, чтобы пёк блины и заваривал чай. Я сдержу обещание.
