class="p1">Сяо Юйхань переводит аудиозвонок на видеосвязь. На экране появляется её лицо — она стоит в каком-то глухом служебном коридоре с серыми стенами и флуоресцентными лампами на потолке.
Её глаза внимательно изучают собеседника, профессионально считывая каждую эмоцию:
— Рассказывай, что было, — требует она без церемоний. — Кто этот человек? Как представился?
— Назвался Чжун Сэйчином, Международный департамент Центрального комитета. Знаешь такого?
Лицо собеседницы едва уловимо мрачнеет.
— Знаю. Продолжай.
— Он сообщил мне, что у тебя якобы уже есть жених, за которого тебя практически отдали замуж, — бизнесмен тоже не отрывает глаз от экрана. — А когда я прямо заявил ему, что мы с тобой планируем зарегистрировать брак и, возможно, уже ожидаем ребёнка, он моментально перешёл на угрозы.
— Ответь мне на несколько вопросов, — чеканит. — Сколько времени продолжался разговор? — демонстративно отгибает первый палец. — Перечисли реперные точки беседы? — второй. — И самое главное — почему ты не связался со мной немедленно, прямо из министерства⁈
— Расслабься и отойди метров на пятнадцать от места, где стоишь. У тебя за спиной люди ходят туда-сюда. Не люблю, когда во время разговора кто-то постоянно маячит в кадре. Да и тема личного характера, сама понимаешь.
Под его спокойным, но настойчивым взглядом Сяо Юйхань послушно проходит дальше по коридору и останавливается на пустом лестничном пролёте. Теперь позади неё только бетонная стена и перила.
— В ключевых моментах, которые касаются непосредственно меня и моей семьи, я всё всегда решал, решаю и буду решать сам, — твёрдо поясняет бизнесмен. — Только на том единственном основании, что я — мужчина. И это моя прямая ответственность. Я до сих пор от тебя не услышал чёткой позиции на тот случай, если вдруг встанет жёсткий вопрос выбора — семья или карьера, но я абсолютно уверен, что ребёнка, если он есть, ты оставишь в любом случае. Я же прав?
— Да! — почти яростно перебивает.
Ван Мин Тао удовлетворённо кивает:
— Я обязан был поднять эту тему здесь и сейчас, потому что мужчины в данном вопросе беззащитны перед законом. Женщины юридически сами полностью в состоянии единолично решить окончательную судьбу будущего ребёнка и даже пойти открыто против желания партнёра. Такая у нас страна, такие общественные устои и правовая система.
— Хм.
— Закон в этом случае безоговорочно на стороне женщины, а не мужчины. — Голос Вана становится мягче. — Я бы очень хотел его оставить, и я искренне рад, что ты со мной солидарна.
Взгляд Сяо Юйхань заметно смягчается, напряжение в плечах ослабевает. Она понимает — Ван Мин Тао не собирался её в чём-то обвинять или ставить ультиматумы. Он просто волновался как обычный человек. Нет никакого смысла агрессивно защищаться и возводить стены. Куда разумнее выстроить конструктивный, открытый диалог.
— Хорошо, продолжай.
— Существует устоявшаяся теория межличностных отношений, — начинает бизнесмен, слегка меняя тему. — Мезальянсом принято считать пару, в которой объективная разница в возрасте партнёров превышает восемь лет. У нас с тобой эта разница значительно больше.
— Это далеко не единственный тип мезальянса, — возражает Сяо Юйхань. — Он также бывает финансовым, когда между партнёрами существует огромная материальная дельта, как в нашем случае. Я хоть и не нищая студентка, живу вполне достойно, но не могу сравниться по капиталу с мультимиллионером. Так что можно справедливо считать, что мы примерно равны — ты старше, я беднее.
— Это вы у себя на работе изучаете? — Ван удивлённо приподнимает брови. — Да, существует такая коррекция дисбаланса, но в нашем конкретном случае она объективно не работает.
— Почему же?
— Потому что ты ни в чём материально не нуждаешься, абсолютно ни в чём. Ты и без меня полностью закрываешь базовые и даже повышенные потребности, живёшь значительно выше среднего уровня. К моему глубокому сожалению.
— К сожалению? — недоумённо переспрашивает она. — Ты что хотел бы, чтобы я была нищей?
— Конечно, — с абсолютной серьёзностью заявляет Ван Мин Тао. — В таком случае от моих финансовых возможностей и решений в сегодняшней бесправной ситуации зависело бы несоизмеримо больше. У меня был бы реальный рычаг влияния. — Он вздыхает. — Кроме собственного достоинства и чувств к тебе, мне объективно терять больше нечего. Я же не знаю всех твоих внутренних мотивов, будущих решений, не могу заглянуть тебе в голову. Но честно признаюсь — очень хотелось бы верить, что я тебе намного ближе эмоционально и человечески, чем любой твой начальник или руководитель.
Сяо Юйхань ничего не отвечает. Просто молча смотрит в камеру.
— Пока у меня всё ещё эйфория от самого факта, что ты существуешь, и я всем сердцем хочу, чтобы ты всегда была рядом, — продолжает бизнесмен. — Но человеческое достоинство — это не та часть личности, торговля которой уместна в каком-либо сценарии. Продавая собственное достоинство человек необратимо превращается в скот, а я им становиться не намерен. Это против моих убеждений, вот тебе позиция главы семьи. Я с искренним снисхождением и глубоким уважением отношусь к твоим внутренним запросам на самореализацию, к делу, которое ты лично считаешь важным и значимым, однако…
— Это дело считает стратегически важным ещё и Центральный комитет, — холодно вклинивается она. — Не только я лично.
— Дай бог здоровья всему Центральному комитету, — невозмутимо парирует Ван. — Но семья, если ты всё-таки примешь моё предложение, стоит на первом месте. Это аксиома, не подлежащая обсуждению. Мы с тобой не бедные крестьяне из деревни Суншугоу, которые вынуждены всю свою жизнь прогибаться под обстоятельства, идти на компромиссы с совестью или принимать кабальные сделки от сильных мира сего исключительно ради элементарного прожиточного минимума. У нас есть очень неплохие заделы на семейную независимость и свободу. Даже если у меня завтра отнимут девяносто пять процентов всего капитала, что есть — оставшихся пяти процентов более чем достаточно для достойной жизни.
Сяо Юйхань стоит неподвижно, словно изваяние. Внутри неё бушует настоящий ураган эмоций — радость, удивление, растерянность, надежда, страх. Всё смешалось в неразделимый клубок противоречивых чувств.
Это предложение руки и сердца? Прямо сейчас, в служебном коридоре, по видеосвязи? Неожиданно и совершенно не так, как она могла себе представлять.
Она безусловно рада, но всю жизнь её учили, что в периоды собственных пиковых эмоциональных нагрузок нельзя выдавать абсолютно никаких внешних реакций, пока разговор не закончен полностью. Пускай даже внутри всё буквально разрывается на
