вместе, уверена, что теперь станет легче отыскать ответы.
— Нисколько не сомневаюсь, — князь взял мою рук, поднёс к губам и оставил на пальцах невесомый поцелуй, простой и короткий. И мне в тот момент было жаль, что это мгновение не продлилось хоть чуточку дольше.
Глава 31.
Уже через пару дней Климент Борисович распорядился выделить мне в станционной конторе рабочий стол. Официально моя должность значилась как письмоводитель, а неофициально — «сиди, не отсвечивай». Тем не менее, мне даже выписали жалование в тридцать рублей в месяц, что по меркам тех же обходчиков, грузчиков и прочих простых работяг считалось почти роскошью. Моя работа заключалась в том, чтобы с восьми утра и до пяти вечера переписывать документы в нескольких экземплярах — телеграммы, рапорты, циркуляры, приказы, в общем, любую текущую документацию, коей имелось множество. Вдобавок за мной закрепилось ведение журналов входящей и исходящей корреспонденции, а также ведомости на расходы. Проще говоря, на меня свалили фактически всю бумажную работу, переделать которую не представлялось возможным, даже работай я по двадцать часов в сутки.
Тем не менее, я не роптала, а напротив — радовалась. Вся эта волокита была мне хорошо знакома, рутина меня никогда не пугала, многочасовые просиживания на стуле — и подавно. Да, мне бы хотелось заниматься чем-то посерьёзнее. Думаю, многие, в том числе сам начальник станции, прекрасно понимала, что я в состоянии выполнять намного более сложные задачи, но уже само моё назначение являлось из ряда вон выходящим. По всей Туле мгновенно расползлись слухи о «станционной барышне» — такую невидаль хотелось многим узреть воочию.
Одно дело, когда дочь начальника то и дело околачивается рядом с отцом — тоже прецедент, но не настолько уж вопиющий, потому что всё происходило неофициально. Но совсем другой коленкор — взять на железнодорожную работу девушку, к такому повороту Тула ещё не была морально готова.
И всё же обязательства мои исполнялись прилежно и в срок, из-за чего мне порой приходилось задерживаться дольше положенного часа. А это в свою очередь вызывало уважение. Ну, ещё и недоумение — особенно у одного индивида.
— Пелагея, вы нынче снова решили посвятить себя письменной деятельности? — в очередной раз подплыл ко мне Фёдор с нахальной улыбочкой.
После того чаепития в наше доме и последующего тушения пожара он как будто бы окончательно уверился в том, что мы пара, и я от него уже никуда не денусь. Самомнению и наглости этого товарища я не уставала поражаться. Вот откуда, скажите на милость, он набрался такого арсенала? Это с рождения выдают на генном уровне или учатся за карточным столом в домах терпимости*?
— Я решила всю свою жизнь посвятить деятельности, Фёдор Климентович, — ответила я. — И не столь важно, письменная она или какая-то ещё. Главное — приносить пользу обществу.
— Ваша польза уже состоит в том, что вы рождены столь прекрасным созданием, — отрепетировано заявил Толбузин-младший.
Я подняла на него взгляд исподлобья. Как бы мне ни хотелось зарядить ему промеж глаз чернильницей, положение обязывало меня оставаться спокойной и разумной.
— Если это комплимент, который вы подслушали где-то на улице, то уверяю, адресован он был точно не мне.
— А я адресую вам.
— Напрасно, — я отложила уже готовый гербовый лист с копией распоряжения и взялась за новый.
— Отчего же? — удивился Фёдор.
— Оттого, что если красота и входит в список моим достоинств, то где-то на самых последних местах.
— Вы к себе слишком суровы, Пелагея. Заверяю, вы могли бы блистать на каком-нибудь светском мероприятии.
— Благодарю. Но сейчас мне приятнее блеснуть в безупречной переписи документов.
— Вы себя губите, — вздохнул он, продолжая виться вокруг моего стола. Ужасно бесило, что его тень то и дело падала на лист, что откровенно мешало работе и сосредоточению. — И кстати о светских мероприятиях… Давеча к нам пожаловала антреприза Медведева. Вы, должно быть слыхали?
— Нет, — ответила коротко, надеясь, что на этом порыв Толбузина иссякнет. Не тут-то было.
— А вот я вам сообщаю. В Дворянском собрании дают «Горе от ума» Шекспира…
— Грибоедова, — на автомате поправила я.
— Да-да, именно. Значится, слышали всё-таки? А уже бывали?
— Нет.
— Зря! Очень зря!..
Господи, дай мне сил…
— А как вы смотрите на то, чтобы завтра же вечером отправиться на пьесу? — не унимался Фёдор.
— Какую? — я только-только вновь сфокусировалась на документе, но слишком рано обрадовалась.
— Ну, так «Горе от ума»! — радостно пояснил Толбузин.
Пришлось опять отвлечься. Я уставилась на него с выражением лица, от которого у нормального человека уже бы сработал инстинкт самосохранения.
— «Горе от ума»? — переспросила я.
— Именно, — закивал Фёдор. — Говорят, недурственное зрелище. Очень остроумно и современно. Можно вдоволь посмеяться.
— Было бы куда интереснее и полезнее, если бы пьеса называлась «Горе от тунеядства». Уверена, кому-то она могла бы пойти на пользу.
После этих слов я снова уткнулась в работу. Толбузин помолчал некоторое время в растерянности.
— Но такой пьесы нет… — растерянно пробормотал он наконец. — Но, если желаете, могу узнать…
Я закатила глаза. А что ещё оставалось?
— Послушайте, Фёдор, — не выдержала я и перешла на самый строгий тон, — я не желаю, чтобы вы узнавали для меня о пьесах, и вообще не желаю идти в театр.
— Почему?
— Потому что работаю. Видите, сколько мне ещё предстоит сделать? — я указала на свой стол, заваленный вдоль и поперёк бумагами всех сортов.
— Но ведь это можно отложить до завтра… Или даже послезавтра…
— Кажется, ваше рабочее время подошло к концу, — заметила я, глянув на часы. — До завтра, Фёдор Климентович.
Он постоял ещё немного, а потом всё-таки ушёл, бросив напоследок невнятное прощание. Обиделся. Ну и фиг с ним. Наконец-то хоть поработать спокойно можно, чем я и занялась с превеликим удовольствием.
Но на самом деле существовала ещё одна причина, почему я не торопилась домой: дело в том, что Евдокия Ивановна ежевечерне, что называется, промывала мне мозги. Если все прочие старались относиться снисходительно к моему назначению, ну или на худой конец просто крутили пальцем у виска, то моя матушка открыто выражала протест. Её совершенно не интересовали разумные доводы, что отныне мы можем не беспокоиться о своём положении, а жить на моё,
