пусть и скромное, жалование.
— Что же люди скажут о нас, Пелагея?! — выла она, только я успевала переступить порог дома. — Ты об этом подумала?! Одна девица! А там же ведь одни мужчины! Какое горе!
— Мама, ну, в конце концов, мне же не выдали «жёлтый билет»**…
— Не смей! Не смей подобного произносить в этом доме! Господи, какое горе!..
В общем, ничего положительного в текущей ситуации Евдокия Ивановна не видела. Она и раньше проклинала мои интересы делами отца, но тогда Константин Аристархович был ещё жив и мог как-то повлиять. Сейчас же осталась совершенно беззащитной под этими атаками.
*Домами терпимости в то время называли бордели. Проституция была легализована, и подобные заведения прямо так и значились в документах. Это калька с французского «maison de tolérance» — «дом толерантности», но в русском варианте подчёркивали, что общество лишь «терпит» подобное зло.
**Жёлтый билет — это неофициальное название специального документа (официально — «заменительный билет» или «медицинский билет»), который выдавался в Российской империи с 1843 года женщинам, официально занимавшимся проституцией. Он был напечатан на жёлтой бумаге (отсюда и народное название), заменял обычный паспорт (паспорт изымали при регистрации) и служил одновременно: удостоверением личности, разрешением на занятие «древнейшей профессией», медицинской карточкой (с отметками о обязательных еженедельных или двухнедельных осмотрах у врача для контроля венерических заболеваний).
Глава 32.
Однако, невзирая на все трудности, хлопоты и предрассудки, я знала, что не просто занимаюсь полезным делом (а дело моё и впрямь было полезным, хоть и мелким), я имею возможность физически и легально находиться на станции, следить за происходящим и потихоньку, незаметно для всех искать информацию, которая помогла бы в главной для меня сейчас миссии — разыскать убийцу моего отца.
Когда мы время от времени сталкивались с Прошкой, он каждый раз бросал на меня пугливые вопросительные взгляды, но я ничего не могла ему сообщить, просто хранила его тайну и тщательно наблюдала за всеми обитателями, кто хоть чем-то вызывал подозрения.
Вместе с инспектором мы ещё раз ходили на место происшествия, но уже ничего, конечно, не нашли. Потом повторно проверили бушлаты служащих, но также не выявили подозреваемых. Наши первоначальные зацепки ни к чему не приводили. Про этикетку от водки вообще промолчу — «Шустовъ» никто из рабочих не употреблял, сомневаюсь, что когда-либо пробовал. Да и подпиленный болт не говорил ни о чём, кроме того, что пили его намеренно, но кто и когда оставалось загадкой.
Я не теряла надежды. И в те моменты, когда большая часть служащих расходились по домам, улучала момент, чтобы изучить архивы отца — после него осталось много различной документации, в том числе его личные записи. Константин Аристархович часто делал пометки в собственных журналах. Я незаметно перетащила их к себе и методично изучала, ища подсказки. Вот и сейчас я снова склонилась над очередной записью, выискивая намёки, которые бы привели к распутыванию дела.
— Нашли что-нибудь? — раздался голос рядом, и я вздрогнула.
Так внимательно читала, что совершенно перестала следить, есть ли кто поблизости. Да и нечасто кто-то ко мне подходил, особенно — в такое время.
— Гавриил Модестович, — констатировала я, выдыхая от облегчения, — вы хотя бы сигнал какой подавайте, когда появляетесь.
Инспектор улыбнулся, пододвинул к моему столу стул и сел сбоку. Он тоже некоторое время глядел в заметки покойного начальника. Потом повернулся ко мне.
— Кажется, мы зашли в тупик, — признал он очевидное.
Мне же абсолютно не хотелось этого признавать, но я была вынуждена согласиться:
— Похоже на то. Но я всё же не верю, что некто давно держал зло на моего отца, но никак этого не проявлял, а Константин Аристархович ничего не заметил. Он был человеком добрым и незлобливым, но вместе с тем чутким, неплохо разбирался в людях. Так мне, по крайней мере, казалось…
— Иногда мы склонны приписывать нашим родным людям излишние достоинства, — задумчиво проговорил Вяземский, а затем быстро добавил: — Я не имею в виду, что ваш отец не был достойным человеком. Вовсе нет. Я не знал его, но по многочисленным свидетельствам убедился в его исключительной добропорядочности. Я о другом. Что он мог быть не столь проницателен, как вам казалось. А добросердечие его напротив делало его беззащитным пред чужими недобрыми помыслами.
— Всё может быть, — ответила я.
Мне стало грустно. Я не позволяла себе раскисать, но иногда, в некоторые моменты печаль оказывалась сильнее. И чем больше уверялась в своей беспомощности, тем крепче становилась печаль.
— Позвольте я провожу вас домой, Пелагея? — вдруг предложил инспектор. — Время уже позднее. Вы устали, вам необходимо отдохнуть.
Меня искренне тронула его забота — тот тон, с которым Гавриил Модестович произнёс эти слова. Я понимала, что он говорит искренне, хотя какая-то часть меня ещё продолжала сопротивляться таким жестам. Всё-таки привыкла быть сильной, независимой, самостоятельной, той, что «и коня на скаку, и в горящую избу». Однако взгляд князя, направленный ко мне, почти не оставил шансов на сопротивление.
— А вы разве больше не боитесь гнева моей матушки? — решила я пошутить напоследок.
— Я боюсь за усердием в работе пропустить нечто более важное, — ответил он.
Я не поняла до конца этого ответа, но расспрашивать не стала.
Глава 33.
Мы вышли из станционной конторы вместе. Побрели по Киевской улице. Вечер был прохладный, но не холодный. Газовые фонари уже горели, отбрасывая мягкие круги света на мостовую, и наши тени то сливались, то расходились в такт шагам.
— Скажите, Гавриил Модестович, — решилась я задать вопрос, который давно вертелся у меня в голове, — почему вы с таким рвением схватились за это дело? В вас столь сильна тяга к справедливости?
— Не без этого, — улыбнулся Вяземский. — В конце концов, моя должность обязывает наводить порядок. А когда происходит столь вопиющий случай, и вовсе нельзя отступать.
— Но есть и другая причина? — предположила я, хотя не было никаких оснований так считать.
К моему удивлению, князь утвердительно кивнул:
— Есть. И причина в моём собственном прошлом.
Он замолчал, а я закусила губу. Мы никогда ещё не разговаривали с инспектором о его личных делах. Я вдруг поняла, что совершенно не знаю его. Даже он со своей стороны куда больше осведомлён обо мне. Однако снова задавать вопросы было
