в тёмных накидках из числа благочестивых молчальщиков. Сейчас их капюшоны были откинуты. На столах лежали маски моретты из чёрного бархата. Такие маски закрывали всё лицо, не имели завязок и держались тем, что внутри был небольшой деревянный штырёк. Его вкладывали в рот, то есть держали маску зубами, потому облачённые в маску не могли говорить. Это придавало загадочности или же намекало, что человек не намерен тратить время на беседы, ибо все беседы есть тлен. Настроение зависело от отверстий для глаз — одни были выполнены в виде кокетливого взгляда, другие хмурые и безучастные ко всему.
Шарлота поморщилась, как говорится, и сюда пришли столичные веяния.
— Далеко находится склад? — оторвавшись от ухоженной руки баронета, уточнила Шарлотта.
— Триста шагов, — немногословно пояснила купчиха. И даже удивительно, как она стала торговкой с таким косноязычием. Торговцам дар речи, что ведьме — волшебная палочка. Без него никак.
— Идёмте, ваша умелость, — показал на дверь Максимилиан, прихватив со стола серебряный кубок с ручкой и крышкой.
Шарлотта глянула на потолок, подумав, что матушка ещё спит. Она иногда отсыпается до полудня, когда забот нет. А в чужом городе дел и в самом деле нет — дремли да дремли в удовольствие.
Вскоре стол, очаг и полумрак таверны с редкими посетителями остался за спиной. И троица двинулась по узким улочкам Керенборга. Под обувью зацокала грубо отёсанная брусчатка.
За пятым-шестым проулком путь упёрся в городскую стену, и вот здесь, вдоль стены, располагались добротные амбары, не уступающие своей монументальностью иным крепостям. Там прохаживалась взад-вперёд крепкая «мокла-карагосса», то есть тётка-крепость с тяжёлой полированной дубинкой. А на поясе висели ножны с тесаком. Думается, сторожиха.
— Вот, — проговорила купчиха, встав у двери и подняв руками свисающую с пояса связку больших ключей. — У меня много кто арендует уголки, тем и живу. Ещё подторговываю древесным углем. Вожу издали. Крысы уголь не жрут, а товары жрут.
Немногословная, с каменным лицом, женщина больше походила на тролля, чем на живого человека.
Шарлотта усмехнулась такому сравнению и чуть не проронила вслух: «купчиха-тролльчиха».
— Да, жрут, серые выползки про́клятой бездны, — удручённо проговаривал Максимилиан, и волшебница заметила через вырез куртки, что за пазухой у баронета притаился небольшой пистоль.
Тем временем чуть заметно скрипнул тяжёлый замок, и распахнулась не менее тяжёлая дверь, приглашая в полумрак.
— Вот, — опять немногословно проронила купчиха.
Она отошла в сторону, давая попасть внутрь.
Шарлотта вздохнула и зашла.
В амбаре было теснее, чем кажется. Всё уставлено мешками, а на многочисленных полках, сбитых из толстых досок, лежали свёртки.
Пахло пылью, краской для тканей и крысиным помётом.
То есть крысы действительно водились, и немало.
— Позволите понаблюдать, ваша умелость? — проговорил прислонившийся к косяку плечом баронет.
— Позвольте, я сама, — проговорила девушка, закрыла дверь и снова оглянулась.
Места маловато.
Шарлотта сложила губы трубочкой и подхватила ближайший тюк.
Конечно, можно позвать слуг, но наставница учила, что в магии нет мелочей, и подготовку, если возможно, лучше делать самой.
— Тяжёлая, — протянула девушка, откинув тюк подальше.
Затем отряхнула руки и достала из сумки небольшую циновку, на которую встала на колени на полу.
— О Небесная Пара, дай сил и старания. О Никта, богиня тьмы и чар, помоги вспомнить, — прошептала девушка и стала рисовать мелом на полу обычную пентаграмму. Большинство сложных чар всегда начиналось с фигур.
Мел был хороший и оставлял на грубом амбарном полужирные белые линии. И это хорошо, что склад выложили камнем, была бы земля, пришлось бы толочь в ступке и сыпать линии щепотью. Или рисовать гвоздём. Что несколько хуже.
В углах пентаграммы нанесла символы сил и значения. На символы положила черепа и когти хищных зверей и гадов.
Завершив конструкцию, Шарлотта встала и отряхнула пальцы от мела, а затем достала из чехла палочку, вытянув перед собой. Кончик палочки замер над серединой схемы.
— Инвиако фобе эт терибос. Этсерве ми. Призываю тени страха и ужаса. Призываю во служение.
По руке проскочил белый всполох, замерев на кончике палочки, а потом упал, словно капля, на пентаграмму. От капли родились волны, засиял белым светом мел линий и символов. От черепов отделились тени, которые и выросли в смутные подобия ласки, большой гадюки и терьера-крысодава. Силуэты колыхнулись и исчезли.
— Вот и всё, — произнесла Шарлотта, убрав палочку. Она подняла с пола черепа и циновку, с коих поочерёдно сдула пыль и мел — теперь крысы будут попросту бояться здесь быть. Бояться настолько, что коли не сумеют выбраться из склада, то их хватит апоплексический удар.
Убрав инвентарь в сумку, девушка провела рукой, и дверь открылась.
А там показалась двуколка с осликом.
Юная волшебница замерла на мгновение, а потом глянула на мягко улыбающегося, прищуренного баронета.
— Это же мой ослик. Матрэ арендовала, — произнесла она.
— Да, ваш, — кивнул Максимилиан и пояснил: — Я счёл, что будет правильным, если возложу на себя труд и распоряжусь доставить сюда. Ведь вы же к крепости халумари, полагаю?
— Да, — неуверенно проговорила Шарлотта. — А откуда вы знаете?
— От вас. Вы утром очень громко заявили о своих планах, — он поклонился и добавил: — Не сочтите за дерзость, но позвольте составить компанию.
— У вас острый слух.
— У меня много скрытых талантов, — еще шире улыбнулся баронет.
Шарлота вздохнула, поджала губы и покрылась румянцем, который был виден даже сквозь не совсем аристократическую бледность. Всё же она не принцесса, чтоб постоянно сидеть в тени, случалось и на ярком свету быть. А близкое общество приятного юноши её смущало.
А тот как начал витиеватый поклон с ярким беретом в руках, так и замер на середине, покорно ожидая ответа. Скажи «нет», молча уйдёт, как подобает в приличном свете.
— Не сочту. Присоединяетесь, — выпалила девушка.
Улыбка баронета стала едва заметно шире, а он быстро завершил движения и вскочил в повозку, протянув поводья девушке.
Шарлотта села рядом, пылая от смущения, но потом натянула поводья.
— Пошёл!
Однако стоило повозке тронуться, как волшебница тут же натянула их на себя, заставив осла недовольно тряхнуть головой и с недоумением глянуть на людей.
А из проулка в сторону городских ворот по мощёной улочке выехало нечто ярко-красное, блестящее, жужжащее, как громкий жук. То была суть колесница с двумя рогами-рукоятками и двумя колёсами. Причём колёса не поперёк колесницы, а спереди и сзади. И что удивительно, едет
