верхом на лошадях с подачи её мужа, императора Эригона Первого. И теперь конные патрули регулярно проезжали по улицам Серебролесья и основным трактам между замками, обеспечивая надёжную охрану жителей и торговых караванов.
Писать Эригону ей было сложно. Не потому, что не хватало слов, а потому, что между ними теперь лежали долгие дни пути. Но долг императрицы требовал отчёта, а сердце женщины — прикосновений, пусть и через бумагу.
«Мой Император. Мой любимый Эригон…» — начала она. А дальше уже текст полился на бумагу сам, следуя полёту её мыслей.
' Жизнь лесного королевства, ставшего теперь ядром нашей империи, под жёстким управлением твоей бабки Элары наконец обрела то равновесие, к которому мы так долго стремились. Лорды, ещё недавно точившие мечи в тени своих замков, притихли. Вряд ли они полностью покорились и полюбили нас, но страх и очевидная выгода смирили их. Торговые пути снова ожили. Караваны с деревом и редкими смолами уходят на юг, возвращаясь гружёнными солью и зерном. На Степном торге снова проводят ярмарки. Гномы опять начали поставлять уголь и железо.
Твоя идея с полевыми школами оказалась очень правильной, хоть поначалу и казалась многим безумием. Лорды-заложники, оставшиеся во дворце под моей опекой и под очень надёжной охраной «теней», ведут себя достойно. Те, кто не ушёл с твоим войском, теперь проводят часы, обучая детей степняков и орков грамоте и основам нашего права. Смешное зрелище: гордый эльф из высокого рода, склонившийся над табличкой вместе с маленьким орком или сыном кочевника. Но это работает. Мы не просто учим их читать и писать — наши народы, хоть и с трудом, но начинают прорастать друг в друга, как переплетённые корни элларий.
Если бы разочарование имело звук, оно бы сейчас круглосуточно гремело в лабораториях Ромуэля. Старый мастер-алхимик проводит там дни и ночи, окружённый чертежами и мёртвыми кристаллами Эфира. Результаты плачевны, Эригон. Ему так и не удалось зарядить ни одного кристалла из тех запасов, что ты оставил. Ромуэль ворчит, бьёт посуду и утверждает, что кристаллы «молчат». Пока он продолжает свои изыскания, но я вижу, как у него опускаются руки. Единственное, чего он смог добиться, — это понять отличие красного кристалла Первой Жрицы от обычных синих. Ромуэль случайно порезал палец рядом с ним и увидел бурную реакцию в глубине кристалла, что навело его на мысли о том, что тот имеет какое-то отношение к магии Санти-Дай. Не знаю, откуда камень появился у Первой Жрицы, но, похоже, тут не обошлось без вампиров. К сожалению, найти ему применение вместо синих кристаллов Ромуэлю пока тоже не удалось.
Для восстановления рощ мне хватает природных запасов Эфира в коре элларий. Зато, едва избавившись от чёрной плесени, земля сама откликается мне с пугающей взаимностью. Рощи цветут так обильно, что аромат пыльцы кружит голову даже самым стойким стражам. Элларии в этом году плодоносят сверх меры. Старейшины говорят, что деревья чувствуют кровь, пролитую где-то далеко за океаном, на западе, и пытаются возместить смерть избытком жизни. Плоды тяжёлые, полные сладкого сока, насыщенные питательными веществами, — их хватит, чтобы прокормить всё Серебролесье и отправить обозы следом за тобой, если возникнет нужда. Кроме этого, мы с Мириэль наконец-то начали производить элларийский бальзам, запас которого я передам тебе с этим посланием.
Кстати, о целительнице. В наших залах зреет ещё одна история, которую я не могу обойти вниманием. Лорд Тарел Ромэйн, которого ты оставил правой рукой Элары, сделал Мириэль предложение о браке.
Это будет, конечно, странный союз. Тарел — третий по статусу эльф в Серебролесье после меня и Элары, достаточно жёсткий и прямолинейный. Он Ромэйн, и это имя само по себе — гарантия надёжности. Но Мириэль… она всё ещё колеблется. Тень «Белого Пика» и слава братоубийцы, которые тянутся за Тарелом, мешают ей просто закрыть глаза и сказать «да». Она мне сказала, что боится его холодности, боится той решительности, с которой он когда-то перешагнул через кровные узы ради места в твоей империи. Но, наблюдая за ними на прогулках в рощах, я вижу, как она смотрит на него. Скорее всего, она согласится.
И последнее, Эригон. Самое личное, что я решилась доверить этому листу.
Несколько дней назад я проводила ритуал восстановления в одной из дальних рощ, пострадавших от чёрной гнили. Мы стояли в кругу стражей рощ, когда эллария внезапно отозвалась. Это не был обычный шёпот листвы. Дерево вспыхнуло ярким светом, на мгновение перекрыв свет полуденного Стяга.
Этот свет просветил меня насквозь. Это было не больно, но в тот миг все присутствующие стражи рощ и простые садовники увидели то, что я сама лишь начала подозревать.
Я беременна, Эригон.
Первородный свет элларии показал плод в моём чреве как маленькую золотую искру. Древо признало твоё дитя раньше, чем я успела облечь это в слова. В Серебролесье теперь об этом говорят на каждом углу. Народ воспринял это как высшее благословение твоего похода.
Береги себя! Империя ждёт твоего возвращения, а я… мы ждём тебя больше, чем кто-либо ещё.
Твоя императрица, Лаэль'.
Она отложила перо. Чернила подсыхали, блестя в свете угасающего Стяга. Письмо уйдёт на рассвете с самым быстрым гонцом. Лаэль коснулась живота. Там, под кожей, теплилась новая жизнь — дитя императора, рождённое в эпоху перемен.
* * *
* * *
Главный императорский зал Небесного Трона был создан когда-то в древности так, чтобы каждый входящий чувствовал себя песчинкой на фоне вечности. Потолок, расписанный созвездиями ушедших эпох, терялся в сизом дыму благовоний, а пол, выложенный плитами из чёрного обсидиана, отражал пламя факелов, словно застывшее озеро. Сегодня здесь было тесно. Высшие сановники, генералы в парадных доспехах и наместники дальних провинций заполнили пространство, создавая нервный гул.
На возвышении, у подножия Драконьего трона, стоял тот, чьё появление всегда предвещало либо великую мудрость, либо великую скорбь. Бессмертный мудрец Чжоу.
На первый взгляд он казался глубоким стариком, чья кожа напоминала иссохший пергамент, но его глаза, лишённые белков и светящиеся мягким молочным светом, принадлежали существу, не знающему возраста. На нём была простая мантия из серого неокрашенного шёлка, которая казалась тяжелее любой кольчуги. Говорили, что он помнит времена, когда Стяг в небе был лишь тусклой искрой, и что его голос — это голос самой земли Дайцин.
Когда император вышел в зал, все пали ниц. Некоторым пришлось для этого сильно постараться, так как в тесной толпе было затруднительно найти место, чтобы опуститься на колени и коснуться лбом
