рад буду.
Ласкин промолчал, ему нечего было сказать.
— А другие? — наконец, после паузы сказал он.
— Других нету. Тайра Терентьевна разве что. Сейчас она в санатории сторожем, а будет у меня на ваннах медсестрой. Вот и все перестановки. Остальных специалистов я приглашаю из Казани и Москвы.
— А как же Самарцев? Это же хороший анестезиолог, без него как операции проводить?
— А Самарцев давно пенсионер, — сказал я. — И у него своя правда: человек вышел на пенсию, сам решает, как время проводить. Вот он и решил, что дышать в больнице вредной химией в его возрасте — лишнее. А в санатории воздух чистый, вода целебная. Работаться там ему будет намного лучше. Да и молодым специалистам пора уступить дорогу.
Ласкин на это ничего не смог сказать, но я видел, что он сильно недоволен. Прежде всего тем, что его доводы не сработали и придется придумывать новые.
— И еще есть момент, — сказал я, глядя на Юрия Дмитриевича. — Ачиков перекрыл нам воду в санаторий. Вы в курсе?
Судя по лицу, он был в курсе.
— И как вы считаете, это нормально, оставить санаторий и людей без воды?
— Ну, во-первых, — подбирая слова, сказал Ласкин, — Ачиков не обязан платить за воду для санатория. Одно дело, когда тот стоял на балансе больницы и там, кроме двух сторожей, никого не имелось. Там и платить-то было нечего. А сейчас, когда там куча народа плюс ремонт, с чего он должен?
Здесь я, конечно, был согласен с Ласкиным и ничего возразить не смог.
— Хорошо, я вас услышал, — медленно кивнув, сказал я. — Но можно ли сейчас хотя бы временно подключить санаторий на подачу воды? Счетчик поставить не проблема.
— Ну, не знаю, не знаю, — покачал головой Ласкин и опять вильнул взглядом. Ясно было, что с ним еще предстоит много работы.
Как бы то ни было, отказаться подписать документы Наиля он не посмел — видимо, понял, что я не совсем готов отпустить эту ситуацию. Когда же заглянула секретарша Танечка, Ласкин решительно сказал:
— Извините, гражданин Епиходов, но вы уже давно исчерпали свое время.
Вот, значит, как — «гражданин». Что ж, теперь окончательно понятно.
В общем, пришлось нам с Наилем уйти.
Выходил я из здания администрации, едва сдерживая гнев. Поговорили мы с Ласкиным вроде нормально, но стало понятно: позиция властей кардинально изменилась. И с этим нам предстоит что-то делать.
— Обидно, — вздохнул Наиль, — хорошо хоть документы подписал.
— Не переживай, — хлопнул я его по плечу, — и остальное преодолеем, поверь. А сейчас выбрось печальные мысли из головы, и поехали побыстрее домой. Нам предстоит рыбалка!
И мы двинулись назад в санаторий. По пути я набрал Борьке, но тот не ответил, и тогда я дозвонился до Маруси. Выяснилось, что Терновский все еще дрыхнет. Позавидовав его способности спать беспробудным сном — часов уже сколько? двенадцать? — я попросил Марусю его разбудить и собрать на рыбалку.
Когда мы подъехали к воротам санатория, время близилось к десяти, а у входа уже стоял синий «жигуленок». Возле него переминались с ноги на ногу Анатолий, Геннадий, Гришка Рыжий и Игорек — все в тулупах, пуховиках и валенках — и подставляли лица низкому декабрьскому солнцу.
Я остановил машину рядом с ними, и мы с Наилем вышли, поздоровались за руку со всеми, а Анатолий сказал:
— Сергей Николаевич! Мы тут подъехали, как уговорились, а вас нет.
— Пришлось задержаться у Ласкина в администрации, — повинился я. — А чего внутрь не зашли? Тетя Нина не пустила, что ли?
— Да зачем? — отмахнулся тот. — Нас тут Генка уже всех замучил со своими пловом да шашлыками, рассказывает в третий раз, как то ли он сам, то ли его Клавка их мариновала. В показаниях путается как Троцкий.
— Плов мариновала? — удивился я.
— Шашлыки! А что не рассказывать-то? — обиженно отозвался Геннадий. — Я их вчера поставил, думал же, что вечером поедем, а мы не поехали, так что они всю ночь в холодильнике провели, как раз дошли. Клавка моя замешивала, а я настаивал — у нее рука легкая, у меня ладонь тяжелая, а вместе как раз, — хохотнул он. — Уксус, лук, минералка с газом, перец, лаврушка — все по уму. Николаич, твоему Борису Альфредовичу будет — самое во! — И показал большой палец, потом сложил пальцы в щепотку и поцеловал их. — Му-а!
— Альбертовичу, — подсказал я.
— Альбертовичу, — поправил себя Гена. — У нас тут в Морках Альбертов мало, зато Альфредов сразу двое, потому и путаюсь.
Игорек кивнул мне без особого энтузиазма. Видимо, после нашего разговора у Фроловых на дне рождения Оли он пока не очень понимал, как со мной держаться, и потому, на всякий случай, сохранял дистанцию.
— А Борис Альбертович уже встал, не в курсе? — спросил я, оглянувшись на флигель.
— Встал твой Альбертыч, только сильно ругается, — добродушно сказал Гена. — Даже отсюда слышно.
— Ясно, — улыбнулся я. — Ну, вы пока подождите, мужики, нам с Наилем переодеться нужно.
Вещи я собрал с утра, так что сейчас просто надел утепленное белье, штаны, вязаный отцовский свитер, подаренные мне в Чукше тулуп и ушанку. В общем, отнесся к выезду серьезно.
Наиль тоже оделся тепло, но смотрелось это куда изысканнее: лыжный костюм, оранжевые солнцезащитные очки, вязанная шапка, шарф и угги.
Снасти и прочее были на Геннадии, так что мы просто собрали все, что приготовила тетя Нина, в два рюкзака плюс запасные теплые вещи.
Потом пошли искать Борьку, но на улице нарвались на Еву. Девушка приехала в норковом полушубке и сапожках, щеки ее разрумянились на утреннем морозце, и была она чудо как хороша.
Я был рад ее видеть, потому что, стоило дочке Михалыча стать частью команды, как ее поведение кардинально изменилось. Теперь это была улыбчивая девушка с хорошим чувством юмора, но в то же время патологически ответственная и дотошная относительно финансов. С нашего памятного знакомства и осмотра санатория я виделся с ней считаное число раз, и то мельком, но уже был наслышан о ее качествах от Наиля, Тайры Терентьевны и Япара.
— Ну как ты тут, Ева? — спросил я, памятуя о ее желании общаться на ты.
— Лучше, чем мне представлялось, — тепло
