темноты трансформаторной будки в Борисоглебском переулке мы молчали.
— Короче, обследовали меня, — каким-то глухим голосом сообщил Михаил на той стороне.
— И какой результат?
— Ни хрена хорошего. Есть опухоль, называется астроцитома.
— Лечение есть? Лазеры, таблетки?
— Предложили операцию, но я их послал. Половина случаев без лечения живет полтора года. А с лечением, когда башку облучают и травят химией остатки мозгов после операции — в два раза дольше. Только мне такая жизнь не нужна, когда я в их больнице буду загибаться и в дерьме плавать.
— То есть, лечиться не будешь?
— Привезут таблетки из Штатов, что-то экспериментальное, еще не продают. Короче, надежды один хрен мало. Начну загибаться — найду как выйти из положения. А теперь слушай, Лёня. Никаких разговоров о болезни. Жалеть меня не надо. Действуем дальше. По рукам?
— По рукам. Твоя жизнь, я в нее не лезу.
— Ну и всё. Открывай дверь, пойдем домой.
* * *
Харьков некоторое время числился украинской столицей. Это обстоятельство грело душу каждого жителя города еще долго, и нет-нет, да всплывало в разговорах даже в двадцать первом веке. А уж сейчас — тем более. В сороковом году былое величие закончилось совсем недавно, и даже таксист сообщил нам благую весть чуть ли не сразу, как мы сели в машину.
— Квартиру нам надо, центр, со всеми удобствами, — заявил Михаил.
— Вот прямо отдельную, или можно комнату? — начал выпытывать хитрый водила.
— Лучше без соседей.
— А вы сюда надолго?
— Недели на две, по торговым делам.
Михаил произнес слова о цели нашего пребывания в Харькове так, что даже умственно отсталый понял бы, что с законом мы вряд ли дружим.
Таксист изобразил работу мысли, будто перебирал кучу вариантов. Цену себе набивает, не иначе. Небось, как в Минске, поедет к одному приятелю, который знает другого, а тот точно знаком с маклером. Но я не угадал.
— Тогда нам на Пушкинскую! — заявил водитель. — Самуил Маркович покажет.
Я чуть поморщился. Как-то у меня по жизни с некоторыми отдельными евреями хорошо не складывается. Последний случай — тот самый посредник, который собственноручно организовал мне поистине легендарный срок. Что характерно, сам он вылез из устроенного им блудняка почти невредимым и уехал в Испанию. Козёл.
Михаила, похоже, национальность маклера волновала мало. Он только кивнул и уставился в окно.
От Южного вокзала до Пушкинской на видавшей виды «эмке» ехать минут пятнадцать. Правда, это до начала, потом мы еще по трамвайным рельсам пару километров отмотали.
Самуил Маркович больше напоминал уроженца Туркмении: смуглый почти до черноты, мордатый, жгучий брюнет, и нос совсем не иудейский. Зато к делу приступил в торгашеской манере.
— Дорогие мои, на какой срок желаете остановиться?
— Пока две недели, — солидно, роняя слова по одному, ответил Михаил.
— А вы к нам в город по делам, или как?
— Или как, но по делам.
Маклер вил словесные кружева, пытаясь что-то выяснить, а Миша ничего не говорил, так, намекал, что здесь мы по своим серьезным делам, о которых посторонним лучше не знать. Наконец, Самуил Маркович что-то для себя решил.
— Квартиру предоставить можем. Просто через месяц туда вселяется один очень ответственный товарищ. А сейчас она стоит… опечатанная.
И после этих слов он посмотрел на Михаила.
— Ах, это, — чуть разочарованно сказал напарник. — Не страшно.
Квартира в старом доходном доме на Чернышевской по моим прикидкам находилась в нескольких сотнях метров от музея. Практически через дорогу. Когда мы вылезли из «эмки», я согласен был даже на полуподвал в таком великолепном месте.
На третьем этаже маклер небрежно сорвал бумажку с двери и сунул ее в карман пальто. Взамен он достал связку ключей, выбрал один и отпер замок.
— Милости прошу.
* * *
Трехкомнатная квартира радовала всем — и удобствами, среди которых выделялась ванна на литых чугунных ножках, изображающих лапы неизвестного животного, и старой, откровенно дореволюционной мебелью, крепкой и качественной. Запрошенная маклером сумма отправилась из Мишиного кармана в нужный, который ближе к телу Самуила Марковича. Взамен мы получили ключ и пожелания хорошего отдыха.
— Только мне кажется, что этот дядя — мент? — спросил я, выглядывая в окно гостиной, чтобы оценить вид на улицу Чернышевскую.
— Ага. Только не совсем. Думаю, он у них при хозчасти сидит.
— С чего ты взял?
— Частник не станет трогать опечатанную квартиру. И не будет знать, кто туда через месяц въедет. И уж точно не скажет это вслух первому встречному.
— То есть…
— То есть мы сейчас живём в квартире НКВД. Временно. С их разрешения.
— Что сказать, ментовская крыша крепче бандитской. Поживём и под такой.
В принципе, меня это обстоятельство волновало меньше всего. Вот дом восемнадцать на улице Бассейной — больше. Надо сегодня сходить, посмотреть на окрестности. Заодно и пообедать. Найду, где. Хорошо бы найти «Украинские вареники» на Сумской, но вряд ли они сейчас существуют.
Смысла в очередной раз смотреть на карту не вижу. И так помню немного этот район, сейчас просто схожу, освежу воспоминания.
Михаил идти со мной не захотел. Решил отдохнуть с дороги. Его право. Да и что ему там делать днём? Нас интересует поведение охраны ночью.
По Чернышевской я дошел до Бассейной. Если сейчас повернуть направо, то буквально через тридцать метров я окажусь перед фасадом музея. Но спешить не буду. Похожу по окрестностям, посмотрю, что и как. Так что музей остался позади, а передо мной — Сумская. Хотя она сейчас Карла Либкнехта.
Пошел к центру, мимо площади Дзержинского. Обходя группу советских граждан, столпившихся у края тротуара, услышал, как экскурсовод вещает: «Самая большая площадь Европы! Если посмотреть на здание Госпрома с высоты птичьего полета, то можно увидеть первые ноты „Интернационала“! Посмотрите на здание…». Добрел до сада Шевченко и памятника ему же. Вспомнил старую шутку — с определенного ракурса кажется, что Тарас что-то зажал в кулаке в области паха. Но останавливаться еще раз проверять не стал.
Вместо сквера с зеркальной струей — участок, обнесенный забором, за которым видны какие-то склады и троллейбусы. У них здесь стоянка в центре города?
Через дорогу, там, где построят оперный театр — парк. С дорожками, лавочками и газонами. Судя по табличке, сад профсоюзов. И я пошел по Совнаркомовской до Чернышевской, а по ней — до музея. Гулять по Сумской как-то
