с улицы какой-то шум. Сразу побежала к окну и выглянула наружу: во двор дома въезжала телега, гружёная чем-то тяжёлым. Несколько человек спрыгнули с повозки и принялись стаскивать закрытый ящик — гроб. Я догадалась, что внутри тело моего отца. Мужчина в дорогом сюртуке с пышной бородой командовал рабочими, направляя в дом. Я узнала этого человека — Иван Фомич Лебедев, купец второй гильдии. Он был поставщиком угля для паровозов и одним из состоятельных туляков.
Я бросилась одеваться, а затем поспешила вниз, чтобы встретить процессию и поддержать маму.
Глава 5.
— Здравствуйте, Иван Фомич, — приветствовала я гостя, пока в двери протаскивали гроб с покойным.
Евдокия Ивановна стояла рядом и пыталась держаться с достоинством, но я видела, как слёзы душат её. Она поминутно прикладывала носовой платок к лицу и тихо вздыхала.
— Здравствуйте, сударыни. Примите мои искренние соболезнования. Я взял на себя смелость озаботиться некоторыми приготовлениями. Константин Аристархович был мне близким другом.
— Иван Фомич, вы не представляете, насколько бесценная ваша помощь, — всхлипнула мама. — Одна я уж не знаю, за что браться. Ещё надобно пойти договориться об отпевании, а я совсем разбита.
— Оно и понятно, Евдокия Ивановна. Скорблю вместе с вами всей душой. Я бы взял на себя заботу поговорить со священником, да дела не отпускают. Нужно бы зайти срочно на станцию, новые договора подписать.
— Новые? — уточнила я. — У вас же была договорённость с моим отцом.
Иван Петрович на секунду замялся, а затем улыбнулся снисходительно:
— Так-то оно так, Пелагея. Да вот новое начальство — новые договорённости. Сами понимаете — в нашем деле требуется немалая сноровка, дабы другие не подсидели. Прошу меня извинить, барышни. Сделал, что с мог. Откланиваюсь. А вы крепитесь. Бог терпел и нам велел.
— С богом, Иван Фомич, с богом, — кивнула мама.
— Спасибо, что помогли, — добавила я.
Лебедев снова как-то некстати улыбнулся и вышел прочь из дому. Я глянула ему вслед, пока он не скрылся за дверьми. Затем поспешила вслед за маменькой, которая провожала рабочих со станции в гостиную.
— Вот сюда, — указывала она, всё больше бледнея лицом.
Я подошла и взяла её за руку. Не глядя на меня, Евдокия Ивановна с силой сжала мою ладонь.
— Хороший гроб, — сказала она, наверное, чтобы хоть что-то сказать. — Достойный Константина Аристарховича. Господин Лебедев не поскупился. Нужно, верно, будет отдать ему хотя бы часть уплаты.
— Не думаю, что он сильно разорился, — заметила я, припоминая, что последние годы Иван Фомич почти единственный поставлял уголь, что наверняка приносило ему немалый доход.
— Не стоит забывать о вежливости, Пелагея, — строго наказала мама. — Мы не нищенствуем. По крайней мере, пока. И не можем принимать дары, даже в столь скорбный час. Наша семья обязана сохранить лицо в обществе.
— Конечно, мама, — решила просто согласиться я.
Она отпустила мою руку и подошла к гробу. Провела пальцами по дубовой крышке, которая уже была заколочена. Ничего удивительного — ведь мой отец попал под поезд, и стоило действительно поблагодарить Лебедева за то, что не стал дополнительно травмировать нашу семью зрелищем не для слабонервных.
— Так жаль, что нельзя свидеться хотя бы в последний раз… — всхлипнула мама и, наконец, дала волю слезам.
Она плакала, а я стояла в стороне, не зная, что делать. Какая-то часть меня скорбела — сердце дочери, истово любившей своего отца, всё ещё билось во мне и в ту минуту рвалось на куски. Однако сознание моё, пусть и было мрачным, всё равно бунтовало против бесплотных рыданий. Слезами уже ничем не поможешь, ничего не исправишь и не вернёшь родного человека. Кроме того, меня не покидало чувство, что сейчас я должна не оплакивать ушедшего отца, а сделать так, чтобы дело всей его жизни не пошло под откос.
Я прекрасно знала, что собой представляет Климент Борисович Толбузин. Человеком он был неплохим и даже приятным, однако в железнодорожном деле понимал ровным счётом ноль. Он всю жизнь занимался канцелярской, бумажной волокитой, но не имел ни образования, ни умений в управлении станцией. Как его вообще могли назначить?! На таком посту нужен опытный и сообразительный сотрудник, а Климент Борисович являл собой яркий образец настоящего тугодума.
— Идём пить чай, — вдруг решила мама, внезапно оборвав поток слёз. — Не престало нам морить себя голодом. Константин Аристархович бы такого не одобрил.
Я согласилась, и мы отправились в столовую. Наша служанка Марфа подала чай, хлеб, масло и розочку варенья. Разумеется, ни о каком аппетите речи не шло. Я лишь делала вид, что принимаю пищу, чтобы не расстраивать ещё больше Евдокию Ивановну, а сама тем временем поглядывала на часы.
Уже пробило девять, и работа в конторе при станции началась. Несомненно, в первый же день могут возникнуть сложности из-за отсутствия грамотного начальника. Я должна была пойти туда и хотя бы убедиться, что всё нормально, и катастрофы не предвидится.
— Ты помнишь, о чём мы с тобой говорили накануне? — спросила мама после долгого молчания.
— Что?.. А, да, конечно. Я в скорости зайду к Толбузиным, заодно оповещу о похоронах.
— Всенепременно. И не забудь поблагодарить сердечно Фёдора, особенно отметь его заслугу перед нашей семьёй.
— Мама, уверена, он получил достаточно похвальбы от вас.
— А от тебя не получил, — строго заявила она. — Как только закончится траур, я хочу, чтобы вопрос о бракосочетании стал всем ясен и прозрачен.
Хотелось мне, конечно, ответить не в самом нежном тоне, но я сдержалась. Просто кивнула. К тому же вскоре вернулась Марфа и доложила, что к нам визитёр.
— Кто же? — удивилась мама.
— Фёдор Климентович пожаловали.
— Ох! — просияла мама и глянула на меня уже воодушевлённо. — А вот и он. Я же говорила тебе, что Фёдор имеет на тебя виды. Зови, Марфа! Зови!
Глава 6.
— А мы как раз о вас говорили, Фёдор, — немедленно доложила маман, как только Толбузин вошёл в столовую.
Сегодня он ещё пуще вырядился, чем вчера. И одел вовсе не траурный наряд, как, наверное, следовало бы, а выбрал костюм бордово-кирпичного цвета. Фёдор вообще отличался слабостью к разного рода экстравагантным и, полагаю, недешёвым нарядам, однако изысканным вкусом явно не отличался, как и аккуратностью.
Я заметила,
