договариваться с замками и механизмами.
В проеме возник силуэт — невысокий, гибкий, сливающийся с тенями. Он замер на пороге, сканируя обстановку. Я видел его отражение — темное пятно, лишенное четких черт. Он дышал так тихо, что даже в глубокой тишине купе его дыхания не было слышно.
Скользнул внутрь, как призрак. Пол под его ногами не прогибался. Воздух не колыхнулся. В руке что-то блеснуло — короткий, откровенно гнусный клинок стилета, предназначенный не для фехтования, а для одного-единственного точного укола. В сердце или в основание черепа. Профессионал. Мне почти стало обидно, что ко мне прислали такого малыша. Почти.
Он сделал стремительный выпад, клинок направил точно в шею, чуть ниже затылка — верная смерть. В тот миг, когда острие должно было коснуться кожи, я перестал притворяться.
Мое тело, лежавшее плашмя, развернулось с нечеловеческой, змеиной скоростью. Левая рука — блок, сбивающий его вооруженную руку в сторону. Правая, собранная в кулак, с силой, рассчитанной не на человека, а на каменную глыбу, рванулась снизу вверх и вперед, в солнечное сплетение.
Это был не стук, а глухой, влажный звук, словно кто-то ударил кулаком по туше свежего мяса. Убийца издал короткий, перехваченный выдох, весь воздух разом вышибло из его легких. Он отлетел назад, в проход между купе, ударился спиной о противоположную дверь и обмяк, беззвучно сползая на пол.
Я вскочил на ноги одним движением. Прислушался. В коридоре — тишина. Ни шагов, ни тревожных криков. Значит, работал в одиночку и действовал тихо. Или поезд был полон столь же глухих пассажиров, сколь и Наталья.
Я наклонился над распластанной фигурой, схватил ее за воротник и, не церемонясь, втащил обратно в купе, затворив за собой дверь.
Наталья заворочалась, бормоча что-то сквозь сон. Я щелкнул включателем, и зажглась небольшая лампочка, вмонтированная в стену, заливая купе мягким желтоватым светом.
— Эй, сиятельство, вставай, — бросил я ей, не отрывая глаз от добычи. — У нас гости.
Пока она приходила в себя, потирая глаза, я занялся убийцей. Перевернул его на живот, вытащил из своего бесконечного внутреннего кармана прочный шнур, сплетенный из жил сумрачного тенеплета — были такие твари, что раньше обитали в Пустошах, — и скрутил ему руки за спиной, а потом и ноги. Узел был особый, самостягивающийся. Чем больше дергаешься, тем туже затягивается.
Проверил карманы — ничего. Ни клочка бумаги, ни монетки, ни яда в зубах. Чистая работа.
Тогда я взялся за его одежду — темный, плотный капюшон и такие же штаны, сшитые из материала, поглощающего свет. Не стал возиться с застежками. Просто взял и разорвал ткань сверху донизу, с сухим треском рвущегося полотна.
И обомлел.
Под бесформенным балахоном открылось нежное, почти хрупкое тело. Девушка. Совсем юная, судя по гладкой коже и тонким костям. И… вполне себе миловидная. Не красавица, но с правильными, тонкими чертами лица, которое сейчас пылало таким немым, сконцентрированным гневом, что, кажется, от одного ее взгляда могла бы воспламениться бумага. Глаза цвета темного меда метали молнии. Она была абсолютно голая, если не считать простого белого белья, и от этого ее ярость казалась еще более обнаженной и жгучей. Впрочем, белье я тоже разорвал, чтобы… Ну, вдруг она чего в трусиках прячет? Я такой недоверчивый.
Почесал затылок, ощущая легкий диссонанс. Ждал подлого наемника с шрамом через все лицо, а получил разъяренную нимфу. Обернулся к Наталье, которая, наконец, села на своем диване, и увидел на ее лице целую гамму эмоций: от остатков глубокого сна к растерянности, от растерянности к шоку, а от шока — к полнейшему, абсолютному непониманию.
— Что… что это? — выдавила она, глядя то на меня, то на связанную и раздетую девушку на полу.
— А ты как думаешь? Я себе бабу нашел, пока ты спала? — флегматично спросил я. — Это, если ты не в курсе, наш ночной гость. Пришел с визитом и стилетом. Я, как воспитанный человек, принял его по-своему. И теперь у меня к тебе вопрос, графиня: это ко мне кто-то настолько сильно ревнует, или все-таки к тебе? Потому как я в вашем мире новичок, врагов за пару дней вряд ли успел нажить. А вот у тебя, старшего агента Приказа Тайных Дел, их, полагаю, вагон и маленькая тележка.
Наталья резко встала, сбросила с себя одеяло. Шок на ее лице сменился холодной, отточенной профессиональной сосредоточенностью. Она подошла к пленнице, присела на корточки, ее взгляд стал тяжелым и пронзительным, как шило.
— Кто ты? — ее голос прозвучал тихо, но в нем была сталь. — Кто тебя послал?
Девушка на полу лишь стиснула зубы и отвела взгляд в сторону, демонстративно глядя на стену. Все ее тело выражало одно — презрительный, упрямый отказ.
— Молчит, — констатировал я, наблюдая за происходящим с некоторым интересом. — Может, потормошим? Я, конечно, не большой специалист по допросам симпатичных девушек, но пару-тройку способов, как развязать язык, знаю. Правда, после них язык обычно мало на что годится.
— Помолчи, Видар, — отрезала Наталья, не глядя на меня. Ее внимание было всецело поглощено пленницей. — Это моя работа.
Она провела рукой по шву на разорванной одежде, ощупала ткань.
— Качество отменное. Не кустарщина. Значит, организация.
Она перевела взгляд на связанные руки.
— Ни колец, ни татуировок. Чисто. Профессионал.
Ее пальцы легли на шею девушки, нащупали пульс.
— Бьется ровно. Не боится. Значит, фанатик или прекрасно подготовлена.
Наталья встала, подошла к своему саквояжу, достала оттуда небольшой футляр. Внутри лежали несколько странных инструментов — тонкие иглы, маленькие склянки, предмет, отдаленно напоминающий увеличительное стекло в оправе из бледного металла.
— Стандартный протокол Приказа, — пояснила она, возвращаясь. — Мы не будем ее пытать. Это неэффективно и некрасиво. Мы ее… просканируем.
Она взяла одну из игл, тонкую, как волосок.
— Это не больно. Почти. Но очень неприятно. Игла впрыснет микроскопическую дозу сыворотки правды. Она не заставит тебя говорить, но ослабит твою волю. Сделает сопротивление моим вопросам… физически тяжелым. А это, — она взяла в руки странное стекло, — покажет мне колебания твоей ауры, когда ты будешь лгать. Попробуешь соврать — будет больно. Очень. Понимаешь?
Девушка на полу впервые проявила признак беспокойства. Ее взгляд метнулся к инструментам в руках Натальи, затем ко мне, потом снова к Наталье. В ее глазах читалась не просто ярость, а нечто большее — отчаяние и решимость.
— Я спрошу еще раз, — голос Натальи стал мягким, почти
