дурака за границу свозил — и готово. Человек уже не человек, а реформатор. Ему скажи «рынок» — он родную мать на ваучер обменяет.
Борька даже телефон убрал и заговорщицки спросил:
— Масоны?
— А как же без них? — просиял Игорек. — Только вы не думайте, что они там в фартуках бегают. Фартуки — это так-то для отвода глаз. Сейчас ведь масон какой? Он в пиджаке, с грантом и английским языком. Самое страшное сочетание, сечете, Борис Альбертович?
Игорек понизил голос еще больше, будто ветер мог донести лишнее, и Борька аж напрягся, чтобы не пропустить ни слова.
— А еще, Борис Альбертович, скажу я вам, не забывайте про солнце.
— Солнце? — Борька, кажется, уже совсем потерялся.
— Ага. В девяносто первом, между прочим, на нем прямо вспышки шли — пик активности. А у нас как раз, знаете ли, ГКЧП, путч, развал. Думаете, случайно? Вот и я думаю — не случайно.
— Ну, в физическом смысле… корреляция…
— Нет-нет, Борис Альбертович, тут не физика. Тут совпадение. — Игорек поправил шапку и, вдохновившись ходом собственной мысли, добавил: — И получилось то, что получилось — не развал, а, э… перезагрузка с внешним управлением. Ученые у нас об этом, ясное дело, молчат. А вы-то ученый, вы-то знаете.
Григорий, буривший очередную лунку, с победоносным видом посмотрел на Борьку, потом на меня, а Анатолий тихо сказал:
— Видите, Сергей Николаевич, не зря мы Игорька взяли. Он иногда такое расскажет — хоть стой, хоть падай!
И так меня это достало — не Игорек, а бесконечное выканье, которое было вообще не в тему на рыбалке, — что я встал и предложил громко:
— Слушайте, мужики, — сказал я. — Раз уж мы тут все вместе да с ночевкой, да выпивать планируем, давайте уже на ты перейдем? А то «Сергей Николаевич» то, «Борис Альбертович» это… У меня уже скоро уши отвалятся!
— Да я и так на ты, — ухмыльнувшись, заявил Борька. — Епиходов, ты что, не заметил?
— Я ж не про вас, Борис Альбертович, у нас с вами субординация, — покладистым тоном сказал я. — А про остальных.
— А-а, — протянул Борька. — Но я не против, чтобы и ты мне тыкал. Называй меня просто шеф, если на то пошло.
— Хорошо, шеф, — мысленно ругнувшись, ответил я. Шеф, ну надо же!
— А давайте! — просияв, воскликнул Генка. — Свои уже все.
Остальные к нему присоединились, но не все. Я улыбнулся и посмотрел на Наиля. Он смутился и пожал плечами:
— Извините, Сергей Николаевич. Я постараюсь, но… не обещаю.
И в эту секунду где-то очень далеко за озером в лесу треснула сухая ветка.
Никто, кроме меня, не обратил внимания, а потом и я отбросил этот факт в сторону, потому что Григорий вытянул шнек и поманил меня рукой:
— Серега, давай-ка садись пробовать. Лунка свежая, лед только взялся, рыба не понимает еще, что мы тут.
Я подтянул ящик, перевернул его крышкой вверх и сел над лункой. Григорий выдал мне зимнюю удочку-балалайку, та была короткой, с тонким кивком на конце. На леске висел балансир — горизонтальная металлическая приманка, имитирующая малька.
— На окуня самое то, — нравоучительно и чуть ворчливым тоном заправского рыбака сказал Григорий. — В декабре по первому льду он жадный. Вода только встала, рыба кормится перед глухозимьем. Привяжешь сам, Серег?
— Думаю, да, — сказал я, потому что вязать рыбацкие узлы научился еще первоклашкой в далеком 1964 году на Клязьме.
Я взял леску, пропустил ее в ушко балансира и завязал клинч-узел двумя движениями, причем настолько уверенными, что заподозрил в прошлом Сереге рыбака.
— Вижу, рыбак ты опытный, Серега, — с одобрением хмыкнул Григорий.
— Я больше по летней, так что, если что, вы подсказывайте.
— Да это без вопросов. А то у меня племянник в прошлом году из Вятки приехал, так я его два часа учил узлы вязать — как рыба об лед! Потом плюнул и сам привязал.
Я осторожно опустил балансир в черную воду. Тот ушел на дно, кивок выпрямился. Я подтянул его на полметра вверх и сделал короткий взмах удилищем. Балансир вильнул в стороны и завис. Я сделал еще один взмах, подержал…
Тем временем Генка начал бурить свою лунку метрах в шести от моей.
— Серег, ты сегодня на улов настроен или просто посидеть? — поинтересовался он, не отрываясь от шнека.
— Ну, хотелось бы что-то поймать.
— Окушков я тебе гарантирую, тут они дерзкие и голодные.
— А щука тут берет?
— Берет. Только щуку без живца не возьмешь, а живца у нас пока ноль. Не спеши, я с тобой рядом тоже сейчас играть начну.
Анатолий занял место рядом со мной, только бурил с другой стороны.
Игорек, оставив свои конспирологические выкладки, наконец занялся делом — открыл баночку и начал вытаскивать оттуда личинок.
— Это что, мотыль? — спросил Борька, заглянув ему через плечо.
— Репейник, — ответил вместо Игорька Григорий. — Личинка репейной моли, в шишках лопуха зимует. Зимой плотва его уважает больше, чем мотыля: и пахнет правильно, и на морозе живет дольше. Я их в холодильнике в самих шишках держу, чтобы не сохли. Учись, Борис.
— Учусь, учусь, — пробормотал Борька.
Между ним и мной занял лунку Наиль, который заиграл мормышкой так уверенно и мягко, что Григорий только одобрительно крякнул.
— Гриш, тебе живец какой нужен — плотвичка или окунек? — крикнул Анатолий.
— Плотвичка лучше. Окуня щука неохотно берет, плотва ей привычнее.
— Тогда подождем, кто первый плотву поднимет.
Так они перекрикивались, а Григорий тем временем взял с саней связку жерлиц — стоек с катушками и пружинными флажками — и пошел с Борькой к северному берегу, где у самого края ажурной стеной тянулся темный коряжник. Без живца они пока бесполезны, но точки можно было подготовить заранее: пробурить лунки, размотать леску, проверить катушки. Борька достоверно играл роль ученика-подмастерья: шел рядом и нес пустую банку для будущего живца.
У коряжника лед оказался другим. Не слабым, нет, пешня его не пробивала, но звук был другой, будто подо льдом пряталась пустота или старая промоина, затянутая морозом. Григорий постоял, прислушался, потом еще раз ударил пешней рядом с будущей лункой и только после этого кивнул сам себе.
— Тут аккуратно, Борис, — сказал он. —
