На месте не топчемся.
Я опустил взгляд обратно в лунку и продолжил играть балансиром. Минут через пять кивок коротко согнулся. Я подсек — пусто. Опустил обратно, подыграл, и секунд через десять снова. На этот раз я выждал и потянул.
На крючке висел окунек с палец, не больше, и дерзко разевал рот.
— Есть, — радостно сказал я. — Первый взят!
— Маленький совсем, — авторитетно заявил Игорек. — На уху не годится. На живца пойдет.
— Нормально, — одобрительно отозвался Генка. — Это же не на ужин, это типа как аванс нам от озера. Первый окунек всегда такой. Дальше посерьезнее пойдет.
Я снял окунька и положил на снег рядом с ящиком. Он лежал, отдуваясь, и слабо подергивал хвостом.
Минут через десять клюнуло у Генки. Он выждал, подсек и потащил. Вскоре из его лунки полезла наверх настоящая горбатая туша с темной спиной.
— Гриш, гляди! — с гордостью позвал Генка.
Григорий оценивающе посмотрел и одобрительно кивнул.
— Это уже серьезнее. Сойдет на ушицу. На блесну?
— На красную, помнишь? Я ее еще с прошлого года под щуку держал, а оно вон как — окунь подвернулся.
— Грамм триста? — прикинул Григорий.
— Ага, — подтвердил Генка. — У тебя глаз верный, Гриш.
Игорек со своего места завистливо протянул:
— Везет же некоторым…
И тут же у него самого кивок ушел вниз. Игорек замер на полсекунды, потом аккуратно подсек и суетливо потянул леску.
— Не рви! — крикнул ему Григорий. — Плавно!
Игорек перестал суетиться и потащил спокойнее. Через несколько секунд из его лунки полезла наверх белая серебряная плотвичка.
— Гриша, а у нас тут живец!
— Живец! — повторил Игорек, бережно прижимая плотвичку к рукавице. — Гриш! Живец у нас!
— Иду, — отозвался Григорий и быстро пошел к ним.
— Покажите мне хоть эту плотву, — суетливо сказал Борька. — Я живую плотву в первый раз в жизни вижу.
— Ну вот, шеф, расширяешь кругозор, — ухмыльнулся я.
Наиль, не отрываясь от своей лунки, спокойно прокомментировал:
— На репейника зимой плотва как раз хорошо берет. Особенно когда вода чистая, а у вас тут чистая, судя по наледи.
Григорий подошел к Игорьку, аккуратно снял плотву с крючка и кивнул:
— Бодрая. Сойдет. Боря, тащи свою банку с водой, мы ее туда и опустим, чтобы до жерлицы дожила. На крючок ставить будем минут через пять, пусть отдышится.
Борька с энтузиазмом побежал, поскользнулся на льду, но не упал — Григорий успел подхватить, после чего забросил плотвичку в банку.
— Ну что, Боря, — сказал Григорий с усмешкой, — теперь твой час. Жерлица номер один тебя заждалась. Идем, расскажу, как насаживать живца и взводить флажок.
— А почему я? — обиделся Борька.
— А кто еще? — удивился Григорий. — Остальные при деле. Да и разве неинтересно тебе?
— Жалко плотву, — сказал Борька, надулся, но пошел.
По его взгляду я понял, что он мне это еще припомнит.
Игорек же, оставив мормышку, хвастливо заметил:
— Серега, а моя плотвичка-то поболее твоего окунька будет.
И в этот момент у меня резко согнулся кивок. Я подсек и ощутил, как на том конце туго пошла, упираясь, рыба. Ого! Это уже точно не окунек-морячок!
— Серега, что там у тебя?! — заметив мои движения, спросил Генка.
— Тащу.
Тянул я не торопясь, не дергая, и в сердце тугой волной загорался тот самый азарт, знакомый каждому рыбаку — когда тянешь что-то ощутимое, но что именно — пока неизвестно. А глубина еще и придает улову веса, так что в голове крутились все варианты: от щуки до судака.
Но вытащил я горбатого окуня, почти такого же, какого выловил Генка — граммов на триста, с красными плавниками снизу.
— О-о-о, — завистливо протянул Игорек. — Ну этот похлеще моей плотвички будет, конечно.
Я гордо снял окуня и положил рядом с первым «морячком». И поймал себя на неожиданной мысли, что улыбаюсь. Странное дело рыбалка: забываешь обо всем плохом, обо всех проблемах, словно озеро все это из тебя вытягивает, забирает и никому не отдает.
— Николаич, ты только погляди на себя! — воскликнул Анатолий. — Уже две вытащил! Рыба там что, отдельно к тебе записывается? Или ты ее, как доктор, заговариваешь?
— Видимо, заговариваю, — усмехнулся я.
— Гриш, — хохотнул Анатолий, — с нами сегодня доктор по окуню!
— Я заметил, — весело отозвался Григорий. — Если так и дальше пойдет, будем Николаича на каждую рыбалку звать!
Мужики начали перешучиваться, и тут Генка вспомнил и поинтересовался:
— Гриш, а на синюю лунку ставил жерлицу?
— Агась, — откликнулся тот. — На нее то ли четвертая жерлица пошла, то ли пятая. Пока не видать. Только ты ж знаешь, брехня это все.
— Как брехня? — сделал вид, что оскорбился, Борька. — А я думал правда!
Мужики заржали, и так, с шутками да прибаутками, мы прорыбачили еще часа полтора. У меня прибавилось улова: пара плотвичек, еще один окунек с ладонь и второй приличный такой окунь.
У Генки на снегу лежал третий, у Анатолия — двое средних. А вот Наиль вытащил одного, но самого большого, солидного, почти на полкило. Игорек к двум мелким и колючим ершикам добавил еще одного и, наконец, поднял окунька. Только Борька сидел у жерлицы — страдал и ничего не поймал.
— Мужики, смотрите, — вдруг позвал нас Григорий.
Я поднял голову. Григорий стоял у коряжника и смотрел на снег.
— Что там? — спросил Генка.
— Гляньте-ка кому интересно, — сказал тот.
Я отложил балалайку на ящик, поднялся и пошел к Григорию по льду, держа дистанцию от лунок. Анатолий, разводивший на берегу костер, тоже осторожным шагом двинулся за мной.
Когда мы подошли, Григорий показал пешней на снег у дальней лунки, там шла свежая следовая дорожка. Не наша, мы пришли с другой стороны.
Анатолий присел на корточки, потрогал край ближнего отпечатка пальцем без перчатки и нахмурился.
— Не лиса. У лисы лапа узкая, след вытянутый, почти в одну линию. И не волк: у него цепочка длинная, шаг шире. А тут парами, шаг короче. Не пойму кто.
— Кто-то тут был, — констатировал Григорий. — Утром прошел, может, ночью. След еще свежий, но за утро стянуло. Если бы недавно прошел, края были бы рассыпчатые,
