Разумовский. Медленно, мучительно, и мы все стоим вокруг его постели и делаем вид, что так и должно быть. Водим хороводы, пишем отчёты, проводим консилиумы, на которых каждый второй доклад начинается со слов «к сожалению». Я больше не хочу быть частью этого спектакля.
— Он не врёт, двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове. В нём не было ни тени обычного сарказма. — Аура ровная, чистая. Страх есть, куда без него, его аура дрожит мелкой рябью по всей поверхности. Но гнили нет. Подвоха нет. Это не провокация и не ловушка. Передо мной чистый идеализм.
Я смотрел на Артура Пендлтона и видел перед собой молодого врача, который стоял на краю обрыва и готов был прыгнуть. Не из отчаяния, а потому что где-то внутри него жила та самая упрямая, неудобная штука, которая заставляет людей становиться лекарями, а не банкирами. И которую годы в системе не смогли убить до конца.
Я знал это чувство. Жил с ним каждый день.
— Лена, — позвал я, не оборачиваясь.
— Да? — Ордынская подала голос и по интонации я понял, что она слушала весь разговор, не пропустив ни слова.
— Собери документы с пола. Все, которые касаются процедуры гемодиализа, протоколов магической фильтрации и медикаментозной седации. Мне нужно знать всё о завтрашней процедуре до того, как мы туда войдём.
— Поняла, — она уже двигалась к разложенным листам, и я слышал, как она опускается на колени и начинает перебирать бумаги.
Артур выдохнул. Его плечи опустились, мышцы лица расслабились, и я впервые увидел, каким он был без маски страха и решимости. Просто молодой врач с тёмными кругами под глазами и усталым, бледным лицом человека, который слишком давно не спал спокойно.
— Завтра, — сказал я. — Где и когда?
— В восемь тридцать, — тут же ответил Артура. — Служебный вход в сектор D.
— Мы будем ждать, — сказал я.
Артур быстро кивнул.
— Но, доктор Пендлтон, — я сделал шаг назад и посмотрел на него так, чтобы он запомнил этот взгляд. — Если это ловушка. Если за этой дверью завтра окажется сэр Реджинальд, охрана или кто бы то ни было ещё, то карьерой и лицензией вы не отделаетесь. Канцелярия Российской Империи не прощает подставы, и я, к сожалению, тоже.
Это было отчасти блефом — я понятия не имел, что именно Канцелярия делает с людьми, которые подставляют её агентов, но интонация Серебряного, которую я бессовестно скопировал, добавляла словам нужной тяжести.
— Не ловушка, — Артур покачал головой. В его голосе было столько усталой убежденности, что мне не потребовался Фырк для проверки. — Я жду вас. Пожалуйста, не опаздывайте.
Он шагнул к двери, и я снял цепочку и повернул замок. Артур на секунду задержался на пороге, вспомнив о пальто, и я кивнул в сторону ванной. Он метнулся туда, вернулся с мокрым комом шерсти под мышкой и остановился в дверном проёме, уже наполовину в коридоре.
— Мастер Разумовский, — сказал он тихо. — Сегодня, когда вы стояли у его постели… Лорд Кромвель впервые за полгода улыбнулся. Настоящей улыбкой, не вежливой. Я подумал, что человек, способный на такое, заслуживает второго шанса.
Он развернулся и быстро пошёл по коридору, не оглядываясь. Шаги его на мягком ковровом покрытии были почти беззвучными, и через несколько секунд он скрылся за поворотом, направляясь к лестнице.
Я закрыл дверь. Замок. Два оборота. Цепочка.
Тишина.
— Ну? — спросил я вслух, обращаясь к пустому потолку.
Хлопок, и Фырк материализовался на каминной полке, скрестив лапы на груди и задумчиво пожёвывая нижнюю губу.
— Чистый, — сказал он. — Никакого двойного дна. Парень напуган до мокрых подштанников, у него аура трясётся, как у кролика перед удавом, но вранья нет. Ментального контроля нет. Никаких меток, маячков или следящих конструктов. Я проверил дважды.
Он помолчал и добавил, уже другим тоном:
— Знаешь, двуногий, мне иногда кажется, что ты собираешь вокруг себя таких людей, как магнит собирает гвозди. Идеалистов, которые не умеют вовремя заткнуться и сидеть тихо. Ордынская, Семён, теперь вот этот рыжий. Тебе не кажется, что это закономерность?
— Мне кажется, что нам нужно спать, — сказал я. — Через пять с половиной часов мы должны быть у служебного входа в сектор D.
— Спать! — Фырк фыркнул с таким возмущением, словно я предложил ему что-то неприличное. — Да после такого адреналинового коктейля ты заснёшь, как же. Будешь лежать и пялиться в потолок, прокручивая в голове сценарии того, что может пойти не так. Я тебя знаю.
Он был прав. Но вслух я этого не сказал.
— Илья Григорьевич, — Ордынская сидела на полу среди разложенных бумаг и держала в руках стопку листов с характерным водяным знаком отделения нефрологии. — Нашла. Протокол магической фильтрации, три процедуры за последний месяц. Параметры диализата, схема седации, график витальных функций во время процедуры. Здесь всё.
Я сел рядом с ней и протянул руку за листами.
За окном лондонская ночь стояла непроницаемой стеной, и дождь не прекращался, и до рассвета оставалось ещё далеко. Но впервые за этот бесконечный день у меня появилось то, чего не было ещё час назад.
Надежда и план.
Мы работали ещё минут сорок. Я пролистал протоколы гемодиализа, вникая в схему седации. Ничего экзотического, но детали важны: мне нужно было понимать, в каком состоянии будет пациент, когда я начну работать.
Ордынская подавала мне листы, и мы негромко обсуждали цифры, перебрасываясь короткими репликами. Она хорошо держалась.
Я ловил себя на мысли, что за последние сутки она повзрослела на несколько лет.
Когда с протоколами было покончено, я опустился на колени и начал собирать остальные документы с ковра. Методично, стопка за стопкой: биохимия отдельно, инструментальная диагностика отдельно, заключения консультантов отдельно. Ордынская работала рядом, складывая листы в ровные пачки и передавая их мне.
— Илья Григорьевич, — она заговорила тихо, не поднимая головы от бумаг, и голос её звучал так, словно она долго решалась и наконец решилась. — Вы ему верите? Этому Пендлтону?
Я застегнул молнию кожаной папки и положил её на журнальный столик.
— Фырк говорит, что он чист. Этого достаточно.
— А если нет? Если нас там схватят?
Разумный вопрос. И честный, что важнее. Она не пыталась казаться храбрее, чем была, и я это ценил.
— Тогда у нас будут большие неприятности, — сказал я. Не стал смягчать формулировку, потому что она заслуживала правды. — Но у нас нет выбора, Лена. Если мы улетим завтра утром — пациент труп. Ещё два-три месяца, и компенсаторные механизмы рухнут, и тогда уже никакой диализ не поможет.
Ордынская медленно кивнула. Она сложила последние листы, разгладила их ладонью и аккуратно подсунула
