под папку.
— Тогда я иду с вами, — произнесла она. И мне не потребовалось никакого Сонара, чтобы увидеть, чего ей стоило это спокойствие.
— Ложись спать. Завтра будет тяжёлый день.
Она поднялась, одёрнула помятую юбку и направилась к двери смежного номера. На пороге остановилась и обернулась.
— Илья Григорьевич. А вы сами когда ляжете?
— Скоро.
Она посмотрела на меня долгим, серьёзным взглядом, в котором ясно читалось сомнение в моей искренности, но спорить не стала. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.
Я остался один. Если не считать Фырка, который сидел на каминной полке и наблюдал за мной с выражением мохнатого всезнающего будды.
— Не смотри на меня так, — сказал я, доставая телефон из кармана.
— Я не смотрю. Я созерцаю. Разница принципиальная.
Я выставил будильник на шесть утра. Потом сел на край кровати, стянул ботинки, не развязывая шнурков, и лёг поверх покрывала. Раздеваться не было смысла — через пять часов подъём, а засыпать в костюме я научился ещё в ординатуре той, прошлой жизни, когда тридцатишестичасовые дежурства считались нормой, а горизонтальная поверхность любого типа воспринималась как роскошь.
Закинул руки за голову и уставился в потолок. Мозг работал, перебирая варианты, просчитывая маршруты и риски, выстраивая план завтрашнего осмотра.
Что-то тёплое и мягкое ткнулось мне в плечо. Фырк спрыгнул с каминной полки и, пробежав по покрывалу мелкими лапами, устроился на соседней подушке. Свернулся клубочком, обхватил хвостом нос и прикрыл глаза.
— Двуногий, — пробормотал он сонным голосом, — я тебя очень прошу. Не думай так громко. У меня от твоих мыслей изжога.
Через минуту он засопел, тихо и ровно. И я остался наедине с лондонской ночью, лепным потолком и списком вопросов, на которые у меня пока не было ответов.
В какой-то момент я всё-таки провалился в сон. Не помню когда, не помню как. Просто потолок поплыл, превратился в размытое белое пятно, и следующее, что я услышал, был резкий, злой писк будильника.
Шесть утра. Я открыл глаза и сел одним движением. Тело протестовало — затёкшие от неудобной позы мышцы, тупая боль в шее от жёсткой подушки, сухость во рту. Я проигнорировал всё это и встал.
Фырк на соседней подушке даже не шевельнулся. Только ухо дёрнулось, как у кота, отмахивающегося от мухи.
— Подъём, — сказал я.
— Нет, — ответил он, не открывая глаз.
— Через два с половиной часа мы должны быть у служебного входа.
— Значит, у меня есть еще два часа двадцать девять минут. Я вас догоню.
Спорить с ним по утрам было занятием бессмысленным, поэтому я оставил его на подушке и прошёл в ванную.
Умывался долго, методично, чувствуя, как холод проникает внутрь, подтягивая сосуды, разгоняя кровь. Старый приём, проверенный сотнями дежурств.
Потом зеркало. Лицо в отражении выглядело помято, но терпимо.
Я расчесал волосы, затянул галстук. Одёрнул пиджак, провёл ладонью по лацканам. Несвежий костюм, но для задворков госпиталя сойдёт.
Вернулся в комнату. Медицинский чемоданчик стоял у кресла, там, где его оставила Ордынская. Я поднял его, положил на стол и открыл.
Щелчок застёжек прозвучал в утренней тишине гулко, как взвод курка. Стетоскоп на месте. Перкуссионный молоточек. Портативный пульсоксиметр. Набор для забора крови, если понадобится. Фонарик с узким лучом для проверки зрачковых реакций.
Всё было на месте, всё лежало в своих гнёздах, упорядоченное и готовое к работе. Но главный мой инструмент Сонар никакого чемоданчика не требовал.
Я защёлкнул замки и поставил чемоданчик у двери.
Дверь смежного номера приоткрылась, и в проёме показалась Ордынская. Волосы собраны в тугой хвост, лицо бледное, но глаза ясные. Она переоделась в свежую блузку и брюки. Выглядела она собранной и решительной. Ну и чуть испуганной, пожалуй, но это было нормально.
— Доброе утро, — сказала она.
— Доброе, — ответил я. — Готова?
Она кивнула.
— Тогда ждём Чилтона. Я ему написал. Он должен появиться к семи.
Мы ждали молча. Ордынская стояла у окна и смотрела на серый, дождливый Лондон, просыпающийся за стеклом. Я сидел в кресле и листал протоколы седации, хотя уже знал их наизусть.
Фырк наконец соизволил проснуться, потянулся, зевнул, продемонстрировав крошечные, но острые зубы, и перешёл в астральную форму.
Невидимый, он устроился у меня на плече и ворчал что-то про варварское время суток и бесчеловечное обращение с фамильярами.
Ровно в семь утра раздался стук. Я открыл.
Эдвард Чилтон стоял на пороге и выглядел так, словно провёл ночь не в постели, а в витрине магазина на Сэвил-Роу.
Безупречный тёмно-серый костюм, белая рубашка, галстук, завязанный узлом, который я не смог бы повторить при всём желании. Папка в левой руке.
Я начинал подозревать, что Чилтон — не человек, а высокоточный механизм, обтянутый кожей и обученный светским манерам.
— Мастер Разумовский, — произнёс он, и голос его был сух, как отчёт аудитора. — Машина ждёт внизу. Вылет через три часа. Если мы выедем сейчас, я успею оформить багаж и пройти дипломатический коридор без задержек.
Он протянул мне папку. Я мельком увидел край авиабилета — «Хитроу — Шереметьево», бизнес-класс, два места.
Я не взял папку. Вместо этого отступил от двери, давая ему войти, прошёл в гостиную и сел в кресло. Положил ногу на ногу. Медицинский чемоданчик стоял у двери, и я даже не повернул в его сторону головы.
Чилтон вошёл следом. Дверь он прикрыл за собой аккуратно, без звука. Остановился посреди гостиной, и я увидел, как его взгляд скользнул по моей позе — расслабленной, демонстративно удобной, как у человека, который никуда не торопится, — и в серых английских глазах промелькнуло что-то похожее на тревогу.
— Свяжитесь с Серебряным, Эдвард, — сказал я. — Прямо сейчас.
Чилтон приподнял бровь. Движение было микроскопическим, на полмиллиметра, но для его лица это было равнозначно тому, чтобы всплеснуть руками.
— Магистр ясно дал понять, что миссия завершена, — ответил он ровным тоном. — Связь была прекращена вчера вечером по его инициативе. Повторный контакт вне графика потребует обоснования, которое я буду обязан внести в рапорт.
— Обоснование простое, — я откинулся в кресле и посмотрел на него исподлобья. — У меня есть окно для повторного осмотра. Неофициальное. И мне нужна санкция магистра, чтобы им воспользоваться. Свяжитесь.
— Мастер Разумовский…
— Свяжитесь, — повторил я, и на этот раз не оставил в голосе пространства для дискуссии. — Иначе я никуда не поеду. Можете попробовать вынести меня силой, но я предупреждаю: я плохо переношу физический контакт по утрам, а Искру контролирую не так хорошо, как хотелось бы.
Последнее было чистой воды наглостью, и мы оба это знали. Чилтон был магистром-менталистом, и если бы дошло до силового
