вы здесь… доктор?
Он вздрогнул.
— Пендлтон. Артур Пендлтон. Вы запомнили, — проговорил Артур тихо, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на благодарность.
— Я запоминаю всех, кто не улыбается, когда коллегу унижают, — ответил я. — Это редкое качество. Особенно в больших коллективах.
Артур сглотнул. Кадык дёрнулся вверх-вниз, и он машинально провёл ладонью по мокрым волосам, зачёсывая их назад. Без пальто он выглядел моложе и худее, чем в госпитале, и пиджак на нём сидел чуть свободнее, чем следовало — так бывает, когда человек похудел за последние месяцы и не успел или не захотел подогнать одежду.
Его взгляд упал на пол гостиной, и я увидел, как расширились его глаза. Двести с лишним листов медицинской документации лорда Кромвеля, разложенные веером на персидском ковре.
Бланки с водяными знаками Госпиталя Святого Варфоломея, графики с цветной маркировкой, распечатки анализов, рентгеновские описания. Рабочий хаос, который для постороннего выглядел бы безумием, а для лекаря читался как карта военных действий.
Артур узнал бланки. Его губы дрогнули, и он перевёл взгляд на меня с выражением, в котором смешались удивление и уважение.
— Вы работаете, — произнёс он. — Вас выставили, а вы всё равно работаете.
— Доктор Пендлтон, — я позволил голосу стать чуть жёстче, обозначая границу между светской беседой и разговором по существу. — Сейчас два часа ночи. Вы пробежали по лестнице двенадцать этажей, обходя лифты, что говорит либо о паранойе, либо об обоснованном страхе слежки. Вы рискуете карьерой, появляясь в моём номере. Поэтому давайте пропустим ту часть, где мы обмениваемся комплиментами, и перейдём к делу.
Артур выпрямился. Что-то в его осанке изменилось, словно мои слова сработали как сигнал отбоя для его нервной системы, и он переключился из режима бегства в режим доклада.
— Вы ищете ответы, мастер Разумовский, — сказал он, и русский его по-прежнему хромал, но слова подбирались точнее, чем минуту назад. Похоже, он репетировал эту речь по дороге сюда. — Но в этих бумагах их нет. Я это знаю, потому что я сам просидел над ними четыре месяца.
Он замолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:
— Я не знаю, чем болен лорд Кромвель. Никто из нас не знает. Двадцать четыре консультанта за восемь месяцев, и ни один не поставил диагноз. Но разница между мной и остальными членами консилиума в том, что я не делаю вид, будто это нормально.
Он посмотрел мне прямо в глаза и произнёс фразу, которая заставила меня замереть:
— Консилиум сдался, мастер Разумовский. Они больше не ищут причину. Они управляют симптомами и ждут конца. Сэр Реджинальд составил план паллиативной помощи на шесть месяцев, и на последней странице этого плана написано «комфортный уход». Вы понимаете, что это означает?
Я понимал. «Комфортный уход» — эвфемизм, за которым скрывается решение прекратить борьбу. Морфин, седация, обезболивание, и медленное угасание под присмотром врачей, которые будут делать всё, чтобы пациент не страдал, но ничего, чтобы он выжил. Красивая капитуляция в белых перчатках.
— Фырк, — произнёс я мысленно.
— Слышу, двуногий, — голос фамильяра прозвучал прямо над головой Артура. Фырк висел в воздухе под потолком, и я почувствовал лёгкую рябь в астральном поле, когда он сместился ближе. — Слушаю его с первой секунды. Пока чисто. Продолжай разговаривать, я слежу за аурой.
Я кивнул, но не Фырку — Артуру. Просто обозначил, что слышу.
— Продолжайте.
Артур облизнул пересохшие губы и сделал шаг ко мне.
— Завтра в восемь тридцать утра лорду назначена плановая процедура. Гемодиализ с магической фильтрацией. Закрытый блок, третий этаж, сектор D. Во время процедуры пациент находится в глубоком медикаментозном сне. Шесть часов полной неподвижности.
Он выдержал паузу, и я видел, как в его карих глазах разгорается огонь, который я хорошо знал. Огонь человека, который принял решение и перешёл черту.
— Я назначен дежурным врачом на эту смену, — продолжил он. — Единственный врач в закрытом блоке на протяжении первых двух часов, пока идёт стабильная фаза диализа. Медсёстры будут заняты калибровкой оборудования в процедурной, это стандартный протокол, и я могу отправить их на расширенную проверку контуров. У нас будет окно. Два часа, в течение которых в палате лорда Кромвеля не появится ни одна живая душа, кроме вас и меня.
Тишина. Дождь стучал по панорамным окнам, и где-то внизу, на улице, прошла машина, и свет фар скользнул по потолку номера и пропал.
Предложение было рискованным, нелегальным по всем медицинским и дипломатическим протоколам, и, если что-то пойдёт не так, последствия для всех участников будут катастрофическими.
Артур лишится лицензии, места в Ордене Святого Георгия и, возможно, свободы. Я подставлю Серебряного и Канцелярию, превратив дипломатическую миссию в международный скандал. Ордынская автоматически станет соучастницей.
Но два часа наедине с пациентом, без свиты, протоколов и часов сэра Реджинальда, отсчитывающих минуты. Два часа — это полноценный Сонар в развёрнутом режиме, это послойное сканирование всех систем, это возможность задать телу Кромвеля вопросы, которые я не успел задать за те жалкие тридцать минут, которые мне выделили.
Два часа — это шанс.
— Ну вот, начинается, — Фырк в моей голове вздохнул с философской обречённостью. — Вижу по твоей ауре, двуногий. Ты уже всё решил. Тебе осталось только сделать умное лицо и поиграть в допрос для приличия.
Он был прав. Я уже знал, что соглашусь. Но сначала мне нужно было убедиться, что человек, стоящий передо мной, не подсадная утка.
Я оттолкнулся от двери.
Медленно, не торопясь, прошёл через прихожую и остановился в шаге от Артура. Близко. Вторгся в его личное пространство осознанно, целенаправленно.
Артур не отступил. Его плечи напряглись, подбородок чуть приподнялся, но он остался стоять.
Хороший знак. Человек, которого послали с провокацией, инстинктивно отшатнулся бы или, наоборот, подался вперёд, играя уверенность. Артур просто стоял и держал удар.
— Вы рискуете всем, — я понизил голос. — Потому что несанкционированный допуск постороннего лица к королевскому пациенту в закрытом блоке — это уголовное преступление по британским законам, если я правильно помню. И вы делаете это ради чужака, которого видели сегодня в первый раз, — я выдержал паузу. — Зачем?
Руки Артура висели по бокам, и я видел, как пальцы сжались в кулаки, побелев на костяшках. Мелкий тремор прошёл по предплечьям и затих. Он боролся со страхом, и страх проигрывал.
— Я давал клятву, — сказал он негромко. — Клятву лечить людей. Не обслуживать амбиции сэра Реджинальда, и не защищать репутацию консилиума. И уж точно не составлять планы «комфортного ухода» для человека, которому шестьдесят два года.
Его голос дрогнул на последних словах, и он прикусил нижнюю губу, чтобы восстановить контроль.
— Лорд Кромвель умирает, мастер
