работе.
Ордынская шла замыкающей, прижимая к себе медицинский чемоданчик так, как первоклассница прижимает портфель по дороге в незнакомую школу. Шаги её были неслышными, и это хорошо. В ней было что-то от кошки, умение ступать мягко, перенося вес с пятки на носок, не цокая каблуками по бетонному полу.
— Чисто, двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове сверху. Он летел под потолком, скользя вдоль труб и проверял каждый поворот раньше, чем мы до него добирались. — Камер нет, астральных ловушек тоже. Этот коридор — техническая кишка между старым и новым корпусами, в неё никто не заглядывает. Идём по слепой зоне. Твой рыжий друг выбрал маршрут грамотно.
Артур остановился у развилки и прислушался. Где-то далеко, за стенами, гудел лифт, и приглушённый звук его механизмов просачивался сквозь кирпичную кладку. Потом гул стих, и Артур кивнул, больше себе, чем нам, и двинулся дальше, свернув направо.
Мы прошли ещё один коридор, спустились на полпролёта по бетонной лестнице и оказались перед массивными матовыми дверями. Стекло, металл, электронный замок.
Над дверями — чёрная табличка с золотыми буквами: «Intensive Care. Block D. Authorised Personnel Only». Перевод звучал так: «Реанимация. Блок Д. Только для авторизованного персонала».
Артур достал из кармана робы магнитный пропуск.
Рука у него чуть дрогнула, когда он прикладывал карту к считывателю, и он перехватил пропуск покрепче, стабилизируя запястье. Красный индикатор мигнул, сменился зелёным
Артур быстро набрал код на цифровой панели и двери разъехались с тихим пневматическим шипением, выпустив наружу волну стерильного, кондиционированного воздуха. Семь цифр, я запомнил комбинацию машинально.
За дверями мир изменился.
Технический коридор с его кирпичом и мигающими плафонами остался позади. Здесь всё было другим: светлые стены, мягкий рассеянный свет, бесшумный линолеум под ногами. Идеальная чистота и тишина, нарушаемая только ритмичным гулом аппаратуры за закрытыми дверями палат.
Реанимация. Закрытый блок. Территория, где борьба за жизнь ведётся в режиме двадцать четыре на семь, и каждый звук — показатель, и каждая цифра на мониторе — приговор или помилование.
— Налево, — шепнул Артур. — Палата в конце коридора. Одноместная, ВИП-класс.
Мы прошли мимо стеклянных перегородок, за которыми виднелись пустые койки с аккуратно заправленными постелями. Блок был почти пуст — только в дальнем конце, за последней перегородкой, мерцали огоньки мониторов.
Артур остановился у двери и обернулся к нам. Пот блестел у него на лбу, и он вытер его тыльной стороной ладони, размазав влагу по коже.
— Я отправил сестёр на калибровку резервных фильтров в соседнее крыло, — сказал он, и голос его звучал хрипло, словно он не разговаривал последние несколько часов и связки не сразу вспомнили, как работать. — Калибровка — процедура долгая и нудная, они будут заняты минимум час. Но аппарат гемодиализа завершит первый цикл через сорок минут и автоматически подаст сигнал на сестринский пост. После этого кто-то придёт проверить.
Он посмотрел на настенные часы.
— Сорок минут, мастер Разумовский. Действуйте.
Сорок минут. Не три часа, как обещал Серебряному. Сорок минут, из которых минут пять уйдёт на подготовку и минут пять на свёртывание. Итого тридцать минут чистого рабочего времени. Ровно столько, сколько мне дал сэр Реджинальд вчера в присутствии всего консилиума, и тогда я не успел ничего.
Разница в том, что вчера я был скован. Вчера за мной наблюдали семь пар глаз, и каждый импульс Сонара фиксировался, и каждое моё движение протоколировалось, и я работал на двадцать процентов мощности, потому что выложиться полностью означало продемонстрировать возможности, о которых посторонним знать не следовало.
Сейчас посторонних не было.
Я толкнул дверь и вошёл в палату.
Первое, что я услышал — ритмичный писк кардиомонитора — семьдесят два удара в минуту, синусовый ритм, стабильный.
Палата была огромной. ВИП-класс в Госпитале Святого Варфоломея — это не просто палата, это номер люкс, замаскированный под медицинское учреждение.
Лорд Кромвель лежал на спине, укрытый белоснежной простынёй до пояса. Бледный.
Кожа на его лице и руках приобрела восковой, полупрозрачный оттенок. Такой я видел у пациентов с тяжёлой хронической анемией, когда гемоглобин падает ниже семидесяти и организм начинает экономить кровоснабжение, забирая кровь у кожи и отдавая её жизненно важным органам. Грудь его вздымалась едва заметно, медленно, с паузами, как у человека, привыкшего экономить каждый вдох.
Он спал.
Медикаментозный сон, глубокий и ровный, без сновидений. Мидазолам и фентанил делали своё дело, и лицо лорда было расслабленным, спокойным, без морщин и гримас.
Во сне он выглядел моложе, чем наяву, и я подумал, что когда-то это было сильное, красивое лицо. Болезнь стачивала его черты, как река стачивает камень, но основа ещё держалась.
К яремной вене на шее лорда был подключён толстый двухпросветный катетер, от которого тянулись трубки к аппарату гемодиализа. Вторая линия шла из бедренной вены в паху. Аппарат стоял справа от кровати — массивная установка, на треть больше тех, что я видел в муромской больнице, и на передней панели, помимо стандартных экранов и индикаторов, были вмонтированы три кристалла размером с грецкий орех. Они мерцали бледно-голубым светом, и я узнал в них магические фильтры — артефактные усилители, которые очищали кровь не только механически, но и на уровне Искры, вытягивая из неё токсичные энергетические следы.
Дорогая игрушка. Я мысленно прикинул стоимость и решил, что не хочу знать.
— Лена, — сказал я негромко, не оборачиваясь. — Чемоданчик пока не нужен. Стой на подхвате. Если понадобится что-то из инструментов, скажу.
— Поняла, — её голос донёсся от двери, тихий и собранный.
— Артур, — я повернулся к Пендлтону. — Мне нужны тишина и невмешательство. Что бы вы ни увидели в ближайшие тридцать минут, не трогайте меня, не окликайте и не прикасайтесь к пациенту. Если загорится что-нибудь на мониторах, скажите Ордынской, она разберётся.
Артур кивнул. Он отступил к стене и застыл, скрестив руки на груди, и в полумраке палаты его зелёная роба почти сливалась с дубовыми панелями.
Я подошёл к койке.
Левую ладонь положил на грудь лорда Кромвеля, чуть левее грудины, поверх простыни. Почувствовал тепло тела, слабый толчок сердца, передающийся через рёбра и ткань.
Правую руку — на лоб. Кожа под пальцами была сухой и прохладной, и я ощутил едва заметную пульсацию височной артерии.
Закрыл глаза.
Мир вокруг схлопнулся. Палата, мониторы, Артур, Ордынская, дождь за окном, часы на стене — всё отступило, провалилось куда-то на периферию сознания и стало неважным.
Осталось только то, что было под моими руками. Тело. Живое, тёплое, страдающее тело, которое двадцать три врача до меня не смогли понять.
Я активировал Сонар.
Не так, как вчера,
