когда я работал вполсилы, запустив диагностический луч на минимальной мощности, чтобы не привлекать внимания.
Нет.
Сейчас я снял все ограничители разом, и Искра хлынула из ладоней в тело пациента плотным, широким потоком. Никаких осторожных прикосновений, никаких щадящих импульсов — полноценное сканирование в развёрнутом режиме, на всю глубину, от эпидермиса до костного мозга.
— Ого, — протянул Фырк. Он завис где-то над моим плечом, и я чувствовал его присутствие как лёгкое покалывание в астральном поле. — Ты что, решил долбануть на полную? Ладно. Я прикрою. Я поставлю заслон. Никто в радиусе двух этажей не уловит твой импульс,
Сонар развернулся.
Ощущение было привычным и одновременно каждый раз новым. Как нырнуть в океан.
Тело лорда Кромвеля открылось передо мной изнутри — живая, трёхмерная карта, в которой каждый сосуд, каждый нерв, каждая клетка пульсировала своим ритмом и своей частотой.
Я видел сердце — четыре камеры, работающие в замедленном режиме, клапаны смыкаются и размыкаются с ленивой точностью, миокард сокращается слабо, но ритмично.
Лёгкие — перибронхиальный фиброз, затемнения в нижних долях, участки, где альвеолы спаялись и перестали дышать. Почки — клубочковая фильтрация снижена, нефроны гибнут выборочно, как солдаты на минном поле, один за другим.
Картина, которую я видел вчера. Те же повреждения, тот же паттерн. Эндотелий мелких сосудов разрушается, фиброз нарастает, и Искра лорда работает на износ, латая дыры быстрее, чем они появляются.
Работает — и проигрывает.
Но вчера я остановился на этом уровне. Вчера я смотрел на следствия. Сегодня мне нужна была причина.
Я нырнул глубже.
Мимо кровеносной системы. Мимо паренхимы органов. Сквозь мышечные слои, сквозь фасции и соединительную ткань, и дальше вниз, к основе, к тому, что управляет всем — к центральной нервной системе.
Спинной мозг открылся передо мной как светящийся столб, пронизанный миллионами нервных волокон. Я прошёл вдоль него вверх, к стволу головного мозга — к продолговатому мозгу, к тому перекрёстку, где сходятся все сигналы, управляющие дыханием, сердцебиением, сосудистым тонусом, и откуда Искра получает команды на распределение ресурсов.
И там я нашёл.
Не сразу. Оно пряталось.
Плотное, тёмное сплетение, вросшее в ткань продолговатого мозга, как опухоль врастает в здоровую паренхиму, но это не было опухолью. Опухоль я бы увидел вчера, опухоль видна на любом Сонаре, даже на минимальной мощности.
Это было другое.
Чужеродный узел, который существовал не в физическом пространстве, а на границе между физическим и энергетическим, между телом и Искрой. Он прятался в слепой зоне, там, где заканчивалась анатомия и начиналась магия, и именно поэтому ни один из двадцати трех консультантов его не нашёл — они искали болезнь в теле, а эта штука жила на стыке.
— Фырк, — мысленно позвал я. — Ты видишь то, что вижу я?
— Вижу, — ответил Фырк. — Какая-то дрянь в стволе мозга. Чёрная, плотная, и она… двуногий, она пульсирует. У этой штуки есть собственный ритм, не совпадающий с ритмом пациента.
Пульсирует. Собственный ритм.
Я не знал, что это, но я знал, что оно есть, и этого было достаточно. Диагноз начинается с обнаружения, а лечение начинается с диагноза, и всё остальное — вопрос времени и мастерства.
Я осторожно попытался разглядеть её.
Но в первую же секунду я почувствовал сопротивление.
Во вторую секунду аномалия дёрнулась.
Узел сжался, потом взорвался, выбросив волну энергии, которая прокатилась по стволу мозга и ударила во все стороны разом.
Сонар вышибло. Меня отбросило из внутреннего пространства пациента обратно в палату, и я открыл глаза, пошатнувшись, хватаясь за край койки, чтобы не упасть.
Лорд Кромвель открыл глаза.
Не так, как открывают глаза после сна — медленно, щурясь, привыкая к свету. Он распахнул их рывком, и они были пустыми, с расширенными до предела зрачками, в которых не было ни сознания, ни узнавания.
Из его горла вырвался звук, как будто воздух продирался сквозь жидкость, заполнившую дыхательные пути.
А потом его тело выгнулось.
Глава 15
Муром. Диагностический Центр.
Голос в голове, который появился два дня назад и с тех пор не замолкал, звучал максимально снисходительно.
Семён покосился на подоконник. Шипа сидела на углу, между жалюзи и стопкой бланков. Зелёные глаза полуприкрыты, передняя лапа поднята и вывернута — она вылизывала подушечку с демонстративной неторопливостью. Всем своим видом показывая, что диагностика человеческих болезней является для неё занятием настолько элементарным, что не стоит даже прерывать туалет.
— Давай, мальчик, — добавила она, не прекращая умываться. — Только не кричи и не смотри на меня. Ты и так уже дёргаешь глазами, как припадочный.
Семён перевёл взгляд на Шаповалова. Игорь Степанович формулировал ответ Овчинникову, спокойно и рассудительно объясняя план обследования и значение каждого анализа. Перебивать заведующего хирургией при пациенте — это было… это было немыслимо. Это было всё равно что встать посреди операционной и заявить оперирующему хирургу, что он режет не там.
Разумовский бы так сделал, подумал Семён. Разумовский перебивал всех и всегда, если считал, что прав, и ему за это прилетало, и он получал, и вставал, и перебивал снова.
Но Семён не был Разумовским. Семён был подмастерьем, который до сих пор иногда просыпался в холодном поту от мысли, что его выгонят за некомпетентность.
— Мальчик, — Шипа вложила в это слово столько терпеливого презрения, что у Семёна зачесалось за ухом. — Толстяк уйдёт через две минуты, и ты промолчишь, и его будут лечить от ожирения, пока у него кровь не загустеет до состояния цемента и не встанет насмерть. Решай.
Семён сглотнул. Руки, державшие планшет, стали влажными, и он перехватил его покрепче, чтобы не выронить.
— Простите, Игорь Степанович, — произнёс он, и собственный голос показался ему чужим. — Можно один вопрос пациенту?
Шаповалов прервался на полуслове и посмотрел на него. Взгляд был не раздражённым — скорее удивлённым. За все время ординатуры Семён ни разу не перебивал его.
— Слушаю, — сказал Шаповалов, и одно это слово, произнесённое ровным тоном, без поощрения и без запрета, стоило дороже любого разрешения.
Семён повернулся к Овчинникову. Фабрикант смотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на младшего официанта, осмелившегося принести меню вместо метрдотеля.
— Андрей Павлович, — Семён услышал, как его голос крепнет от слова к слову, набирая уверенность. — Скажите, у вас бывает зуд? Кожный зуд, особенно после горячего душа или ванны?
Овчинников моргнул. Выражение на его лице сменилось. Раздражение уступило место растерянности.
— Зуд? — переспросил он. — Ну… да. Бывает. После бани особенно. Я думал, аллергия на берёзовый веник, жена мне мазь какую-то привозила из Москвы…
— А тяжесть в трубчатых
