судорожного припадка — это нейроны, которые гибнут тысячами, и кислородное голодание мозга, и разрушение тканей.
Толстый катетер, подключённый к яремной вене, натянулся. Тело лорда дёрнулось в очередной конвульсии, голова мотнулась вбок, и катетер, рассчитанный на неподвижного пациента в медикаментозном сне, не выдержал рывка.
Фиксирующий пластырь оторвался от кожи, и трубка вышла из вены с влажным, чавкающим звуком, от которого у меня свело зубы.
Кровь. Тёмная, венозная, густая.
Она ударила из разорванного отверстия в яремной вене пульсирующей струёй, заливая белоснежную наволочку, подушку, простыню. Брызги попали мне на рубашку, на руки, на лицо.
Аппарат гемодиализа взвыл.
Пронзительная сирена — падение давления в артериальном контуре, разгерметизация системы. Красный индикатор замигал с бешеной частотой, и экран залило алым предупреждением: «CIRCUIT PRESSURE FAILURE. EMERGENCY STOP.» И ничего хорошего эта надпись не значила.
Кардиомонитор подхватил.
Зубцы на экране сломались, превратившись из аккуратных комплексов в хаотичную, рваную линию с широкими пиками и провалами.
Желудочковая тахикардия — сердце лорда Кромвеля потеряло нормальный ритм и колотилось вразнос, на ста девяноста ударах в минуту, выбрасывая кровь из разорванной вены с каждым сокращением.
Два аларма одновременно. Диализная сирена — резкая, прерывистая. Кардиомонитор — протяжный, непрерывный. Вместе они создавали звуковой ад, от которого сжимались зубы и кровь стучала в висках.
За моей спиной Ордынская охнула. Артур Пендлтон, прижавшийся к стене, издал сдавленный горловой звук и побелел, как его хирургическая шапочка.
А в моей голове, перекрывая сирены, перекрывая панику, перекрывая всё, включился единственный голос, который имел значение.
Мой собственный. И он орал —
Работай!
Шестьдесят секунд. Может, меньше.
Именно столько времени у нас было до того, как дублированный аларм приведёт сюда охрану Ордена. Шестьдесят секунд, в течение которых мне нужно было остановить судороги, закрыть кровотечение, заткнуть обе сирены и уничтожить следы нашего присутствия.
Шестьдесят секунд, каждая из которых стоила примерно как год моей жизни.
— Боже мой! — Артур отшатнулся от койки, и ноги его подкосились, и он схватился за голову обеими руками, вцепившись пальцами в хирургическую шапочку. — Сирена дублируется на центральном посту! Стражи Ордена будут здесь через минуту! Нам конец, нам всем конец!
Его голос сорвался на крик. Паника. Она выжигает мышление и оставляет после себя только рефлексы, а рефлексы у неподготовленного человека в экстремальной ситуации работают против него.
Я шагнул к нему и ударил ладонью по плечу. Коротко, резко, без замаха, чтобы он переключился.
— К пульту! — рявкнул я ему в лицо, перекрикивая сирену. — Отключай аларм, вводи пароли, живо! Ты единственный, кто знает коды этой машины!
Артур вздрогнул, моргнул, и что-то в его взгляде переключилось. Истерика ушла, осталась бледность и трясущиеся руки, но он уже двигался, уже бежал к пульту диализного аппарата, и пальцы его, дрожащие и мокрые от пота, потянулись к клавиатуре.
Я развернулся к Ордынской.
Она стояла у двери, прижимая чемоданчик к груди, и лицо у неё было белым, абсолютно белым, без единой кровинки, и глаза были огромными и чёрными от расширившихся зрачков.
Но она не паниковала. Ждала команды — вся в напряжении и готовности, но ни шагу без приказа.
— Ордынская! — я указал на шею лорда, из которой толчками выплёскивалась кровь. — Кровотечение! Загони обратно и держи вену! Забудь про конспирацию, работай на полную!
Чемоданчик упал на пол с глухим стуком. Ордынская уже была рядом с койкой, и её руки вытянулись вперёд, и пальцы скрючились, и в следующее мгновение её глаза вспыхнули.
Её радужки залило густым фиолетовым плотным, тяжёлым светом, который пульсировал в такт её дыханию, и зрачки утонули в этом сиянии, и на секунду мне показалось, что на меня смотрят не человеческие глаза, а два окна в какой-то другой мир, где законы физики работают иначе.
Биокинез.
Следующая порция крови, вытолкнутая из яремной вены очередным сокращением сердца, ударила в невидимую стену и расплющилась, растеклась по ней, как по стеклу. И потекла обратно.
Ордынская стянула разлетевшуюся кровь в единый поток — тёмный, глянцевый жгут, который двигался против гравитации, вверх и в сторону, к ране на шее лорда. Кровь втянулась обратно в разорванное отверстие, как видеозапись, пущенная задом наперёд, и Лена сжала пальцы, и невидимый жгут стянул края повреждённой вены, перекрывая просвет.
Кровотечение остановилось.
На лбу Ордынской выступили крупные капли пота. Вены на её шее набухли и пульсировали, и руки дрожали мелкой, частой дрожью, и я знал, что она держит эту штуку на чистом запасе воли и Искры, и запас этот не бесконечен.
— Держу, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. — Но недолго, Илья Григорьевич. Минуту, может две. Потом не смогу.
— Хватит, — бросил я и вернулся к пациенту.
Лорд Кромвель бился в судорогах. Тело его колотилось о матрас с тупым, мерным ритмом, челюсти были стиснуты так, что я слышал скрежет эмали о эмаль, и пена, розовая от прикушенного языка, выступила в уголках рта.
Медикаментозный путь — диазепам, лоразепам, тиопентал — был закрыт. Любой из этих препаратов подействует через одну-две минуты после внутривенного введения. У меня не было ни минуты. Если желудочковая тахикардия перейдёт в фибрилляцию, сердце лорда остановится, и тогда уже никакие прятки и конспирации не будут иметь значения.
Оставался один вариант.
Грубый, жестокий, на грани допустимого, и в учебниках по целительству он был описан в разделе «экстренные меры, применяемые только при угрозе жизни и отсутствии альтернатив».
Я не использовал его ни разу. Но сейчас другого выхода не было. Принудительная перезагрузка нервной системы. Прямой удар Искрой в блуждающий нерв.
Обхватил голову лорда обеими ладонями, фиксируя её от ударов о спинку кровати. Его череп бился в моих руках, как живое существо, пытающееся вырваться, и мне пришлось навалиться весом, прижимая его к матрасу, чтобы удержать.
Сформировал импульс. Плотный, тупой «молот» из сконцентрированной Искры, достаточно мощный, чтобы пробить сквозь кости черепа и добраться до ствола мозга.
Точка приложения — блуждающий нерв, самый длинный черепной нерв, десятая пара, vagus, «бродяга», который управляет сердцем, дыханием и перистальтикой. Один удар по нему — и парасимпатическая система перехватит управление, резко затормозив сердечный ритм и подавив судорожную активность. Если я попаду точно. Если промажу — убью его на месте.
— Двуногий, — голос Фырка в голове звучал напряжённо и серьёзно. — Я вижу нерв. Левее. Ещё. Стоп. Здесь. Бей.
Я ударил.
Искра вошла в череп лорда Кромвеля сквозь височную кость и прошла через мозговые оболочки, как раскалённая игла сквозь масло. Добралась до ствола мозга за долю секунды и врезалась в блуждающий нерв направленным, точечным разрядом.
Тело лорда дёрнулось
