в последний раз — всем корпусом, от пяток до макушки, как дёргается лягушка в опыте Гальвани. Потом обмякло. Сразу, разом, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Мышцы расслабились, конечности упали на матрас, голова в моих ладонях стала тяжёлой и неподвижной.
Монитор. Я бросил взгляд на экран кардиомонитора. Хаотичная линия желудочковой тахикардии ломалась, перестраивалась, и через три удара сердца на экране появился нормальный синусовый ритм. Шестьдесят четыре удара в минуту. Ровный. Стабильный.
— Есть, — выдохнул я.
Полдела. Теперь катетер.
Я подхватил вырванную трубку, болтающуюся у шеи лорда. Пластиковый конец был залит кровью. Чемоданчик лежал на полу в шаге от меня — Ордынская уронила его, когда бросилась к койке.
Я пнул крышку, та откинулась, и я выхватил спиртовую салфетку из бокового кармана, зубами разорвал упаковку и протёр кончик катетера. Три секунды. Много для экстренной ситуации, ничтожно мало для нормального протокола, но занести дополнительную инфекцию через грязный пластик я не имел права даже сейчас.
Нащупал пальцами место входа в яремную вену, чувствуя под подушечками горячую, пульсирующую кожу и невидимый жгут биокинеза, которым Ордынская стягивала рану.
— Лена. Отпускай край на секунду. Только край, давление держи.
Ордынская сжала зубы, и я почувствовал, как невидимый жгут ослабился, открывая доступ к просвету вены, но не выпуская кровь. Ювелирная работа. В другое время я бы восхитился.
Я вогнал катетер обратно. Жёстко, наживую, без анестезии и ультразвукового контроля, на одном мышечном чутье, ориентируясь по анатомическим ориентирам и памяти рук, которые ставили центральные катетеры сотни раз.
Пластик прошёл через кожу, через подкожную клетчатку, нащупал стенку вены, проткнул её и скользнул в просвет. Я почувствовал характерное проваливание. Оно было мягким податливым, как будто катетер вошёл в тоннель. И остановился.
— Фиксируй, — сказал я.
Ордынская свела пальцы. Фиолетовое сияние в её глазах полыхнуло ярче, и я почувствовал, как ткани вокруг катетера стянулись, уплотнились, спаялись. Биокинез работал как живой клей, намертво приваривая пластиковую трубку к стенке сосуда. Ни один пластырь, ни один шов не обеспечили бы такой фиксации.
Я отпустил трубку и посмотрел на шею лорда. Чисто. Крови нет. Катетер на месте, зафиксирован, герметичен.
Ордынская опустила руки и покачнулась. Я успел подхватить её за плечо, и она оперлась на мою руку, тяжело дыша, и фиолетовое сияние в её глазах угасло, оставив после себя обычные карие радужки, усталые и слегка расфокусированные.
— Порядок, — прохрипела она. — Живая.
Диализная сирена продолжала выть. Кардиомонитор замолчал — ритм восстановился, аларм сбросился автоматически. Но диализный аппарат, зафиксировавший разрыв контура, требовал ручного подтверждения, и его вой заполнял палату плотной стеной звука.
Артур. Я повернулся к пульту.
Тот стоял у аппарата, и пальцы его стучали по клавиатуре с лихорадочной скоростью, и он бормотал что-то по-английски, и экран перед ним мигал красным, и коды, которые он вводил, аппарат отклонял один за другим.
— Неправильная последовательность, — шептал он, и голос его был тонким от ужаса. — Аварийный протокол, чёрт, аварийный протокол, нужно сначала подтвердить давление, потом ввести мастер-код…
Он замер. Закрыл глаза на секунду. Открыл. Пальцы легли на клавиши уверенно, без дрожи. Семь цифр. Ввод. Ещё четыре цифры. Ввод.
Сирена захлебнулась.
Тишина обрушилась на палату с такой силой, что я оглох на секунду. После нескольких минут непрерывного воя отсутствие звука ощущалось физически, как вакуум, и уши звенели, привыкая к покою.
Тяжёлое дыхание трех человек. Писк кардиомонитора — ровный, спокойный, шестьдесят четыре удара в минуту. Гул диализного аппарата, вернувшегося в рабочий режим.
Лорд Кромвель лежал неподвижно. Глаза закрыты, лицо расслаблено, грудь вздымается медленно и ритмично. Он снова спал. Как будто ничего не произошло.
Но кое-что всё-таки произошло. Подушка под его головой была бурой от крови, и простыня была забрызгана, и моя рубашка выглядела так, словно я провёл в ней полчаса в мясной лавке.
Ордынская среагировала первой. Она схватила с тележки у стены чистое махровое полотенце, белое, пушистое, с вышитым гербом госпиталя, и одним точным движением набросила его на залитую кровью подушку, расправив края, прикрыв пятна. Полотенце легло ровно, и если не вглядываться, выглядело как часть постельного белья.
Я сдёрнул с тележки марлевую салфетку и быстро протёр панель диализного аппарата. Кровавые брызги на белом пластике — это первое, на что обратит внимание любой, кто войдёт в палату.
Скомканную салфетку сунул в карман брюк. На свою рубашку я решил не смотреть — судя по ощущению влажной ткани на груди и животе, она годилась теперь только на ветошь.
Артур стоял у аппарата и дышал, как после стометровки. Лицо его было цвета хирургической шапочки, и капля пота, сорвавшаяся с подбородка, упала на клавиатуру.
Шаги.
Я услышал их раньше, чем осознал. Тяжёлые, быстрые, уверенные шаги подкованных ботинок по линолеуму коридора. Не один человек — двое. Может, трое. Они шли к палате, и они шли так, как ходят люди, привыкшие входить в помещения, не спрашивая разрешения.
Следом — приглушённые голоса. Английская речь.
Артур побелел. Его глаза метнулись по палате. От двери к окну, от окна к стене. И остановились на металлическом шкафу-купе в углу, рядом с тележкой для белья.
— В шкаф для инвентаря, — выдохнул он одними губами, почти беззвучно. — Быстро!
Я не стал спорить. Подхватил с пола медицинский чемоданчик, схватил Ордынскую за локоть и толкнул её к шкафу-купе. Она ухватилась за ручку, рванула дверцу по направляющей и нырнула внутрь, в темноту между стопками простыней и пластиковыми контейнерами с расходниками.
Я втиснулся следом. Шкаф был узким, рассчитанным на бельё, а не на двух взрослых людей. Мне пришлось вжаться спиной в стопку махровых полотенец, а Ордынская прижалась ко мне боком. Чемоданчик уткнулся мне в рёбра, и я сдвинул дверцу обратно, оставив миллиметровую щель.
Темнота. Запах стерильных бинтов, крахмала и талька. Металлические стенки шкафа были холодными, и я чувствовал их сквозь мокрую от крови рубашку.
Ордынская дышала часто и неглубоко. Я положил ладонь ей на плечо и легонько сжал. Она поняла — дыхание замедлилось, стало тише.
Тихий хлопок в темноте, и по моей щеке скользнул мохнатый хвост. Фырк, не успевший влететь в шкаф до того, как я задвинул дверцу, просочился сквозь металл в развоплощённой форме и материализовался у меня на плече, прижавшись к шее тёплым пушистым боком.
— Двуногий, — прошептал он, и голос его был едва различим даже для меня. — Ну ты и влип.
Широкие двери палаты разъехались с пневматическим шипением.
Я прижался глазом к щели.
В палату вошли двое. А следом за ними… сэр Реджинальд Уинтерботтом.
