Глава 16
Артур стоял у диализного аппарата. Я видел только его спину и руки, которыми он лихорадочно протирал панель управления марлевой салфеткой с хирургического столика. Пятна крови на матрасе он частично прикрыл полотенцем, но прикрыл криво — левый угол полотенца свешивался, обнажая бурое пятно на простыне.
Я мысленно отметил это и сделал себе пометку: если выберемся — провести с доктором Пендлтоном отдельный инструктаж по заметанию следов. Медицинское образование, видимо, не включает курс «Как замаскировать место преступления за шестьдесят секунд».
Сэр Реджинальд Уинтерботтом. С безупречно прямой спиной и абсолютно непроницаемым лицом, на котором, кажется, за всю жизнь ни разу не появлялась незапланированная эмоция.
Белый халат сидел на нём как мундир на генерале: без единой складки, застёгнутый на все пуговицы, воротник стоит ровно.
Я невольно подумал, что этот человек, вероятно, и спит в халате. И в галстуке. И стоя.
За ним вошли двое из свиты — те самые безликие типы в тёмных костюмах, которых я приметил ещё при первом визите в Госпиталь Святого Варфоломея. Не врачи. У врачей другая пластика, другая посадка головы, другой взгляд.
Эти двигались как люди, привыкшие к физическому контролю пространства: широко, уверенно, с привычным контролем периферийного зрения. Охрана. Или что-то похуже.
Я вжался спиной в стопку накрахмаленных простыней, чувствуя, как металлическая стенка шкафа холодит позвоночник сквозь мокрую, липкую от крови рубашку.
Ордынская была прижата ко мне боком, и я ощущал, как бьётся её сердце — часто, мелко, неровно, как у пойманной птицы, которую зажали в ладонях
Но она не паниковала. Дыхание поверхностное, экономное, контролируемое. Так дышат люди, которые уже прошли через несколько экстренных ситуаций подряд и научились не тратить кислород на страх.
Фырк сидел у меня на плече в астральной форме и не издавал ни звука. Вообще ни единого. Это напрягало больше всего, потому что Фырк, молчащий дольше тридцати секунд, означал одно из двух: либо он спит, либо ситуация настолько серьёзна, что даже у него кончились комментарии.
Сквозь миллиметровую щель между створками шкафа-купе я видел кусок палаты. Узкую полосу: край медицинской стойки, угол кровати лорда Кромвеля, мерное мигание кардиомонитора.
Шестьдесят четыре удара в минуту. Синусовый ритм. Стабильный — после всего того ада, что мы тут устроили, Кромвель держался на удивление неплохо. Ордынская сделала свою работу безупречно.
Реджинальд окинул палату медленным, цепким взглядом. Как хирург осматривает операционное поле перед первым разрезом: методично, сектор за сектором, не пропуская ни одной детали. Его глаза задержались на Артуре, скользнули по диализному аппарату, переместились на кардиомонитор, прошлись по стойкам с препаратами, спустились к кровати.
И остановились на полотенце.
Я видел, как едва заметно дрогнули его ноздри. Больше ничего — ни мышца не шевельнулась на этом высеченном из гранита лице, но ноздри дрогнули. Он учуял кровь. Или заметил пятно. Или и то, и другое.
— Доктор Пендлтон, — произнёс Реджинальд, и голос его в ночной тишине палаты звучал так, как звучит скальпель, когда его кладут на стальной лоток: холодно, точно, без лишних обертонов. — Почему дублирующая сирена разбудила половину этажа? Я жду объяснений.
Артур повернулся.
И вот тут я внутренне приготовился к катастрофе. Честно, я был почти уверен, что сейчас всё рухнет. Артур Пендлтон был хорошим врачом, талантливым даже, с острым умом и порядочной совестью. Но врать на уровне, необходимом для этой ситуации, его в Кембридже явно не учили. Я ожидал увидеть бегающие глаза, срывающийся голос, запинки, нервную жестикуляцию. Весь стандартный набор человека, пойманного на месте преступления.
Но произошло нечто удивительное.
Артур расправил плечи. Буквально, я видел, как его лопатки сдвинулись назад, позвоночник выпрямился, подбородок приподнялся на те самые полтора градуса, которые отделяют подчинённого от равного. Его руки перестали суетиться, лицо разгладилось, и взгляд, который секунду назад метался по палате, как загнанный заяц, вдруг стал спокойным.
Трансформация заняла от силы две секунды. Но эти две секунды превратили испуганного мальчишку в хладнокровного клинициста, полностью контролирующего ситуацию.
— Спонтанный приступ желудочковой тахикардии, сэр, — сказал Артур ровным голосом. — Давление скакнуло до двухсот десяти на сто тридцать, пациент дал генерализованную судорогу. Фиксирующий пластырь не выдержал конвульсивного движения, центральный венозный катетер был вырван. Началось массивное кровотечение из подключичной вены.
Ложь идеальна, потому что базируется на чистой медицинской правде.
Каждый элемент его легенды опирался на то, что действительно произошло в этой палате. Тахикардия была — только вызвана не спонтанным сбоем, а моим Сонаром, потревожившим аномалию в стволе мозга.
Скачок давления был. Судорога была. Кровотечение было.
Артур просто переставил причины и следствия местами, оставив клиническую картину нетронутой. Гениально. Любой аудит документации подтвердит его версию, потому что мониторы записали именно эти события — именно в этой последовательности.
— И вы справились один, Артур? — Реджинальд сделал шаг ближе к койке. — Без вызова реанимационной бригады?
В его голосе не было недоверия. Он задавал вопрос, на который уже знал правильный ответ, и просто проверял, совпадёт ли версия Артура с тем, что он видел собственными глазами.
— У меня не было времени на вызов бригады, сэр Реджинальд, — Артур выдержал его взгляд, не моргнув. — Фонтанирующее кровотечение из подключичной вены — это две, максимум три минуты до критической кровопотери. Я пережал вену вручную, ввёл болюс амиодарона триста миллиграммов внутривенно для купирования аритмии, выполнил репозицию и фиксацию нового катетера и перезапустил диализный контур. Ритм восстановлен на четвёртой минуте. Пациент стабилен. Гемодинамика в норме.
Он отчеканил всё это, как хирург диктует протокол операции: сухо, последовательно, без единого лишнего слова. И голос не дрогнул ни разу.
— Двуногий, — прошелестел Фырк мне в ухо, и в его мысленном шёпоте звучало что-то похожее на восхищение, — а рыжий-то молодец. Я бы ему за такое выступление медаль дал. Или хотя бы сыру.
Я мысленно кивнул.
Артур Пендлтон, скромный младший ассистент сэра Реджинальда Уинтерботтома, человек, которого я ещё полчаса назад считал слабым звеном, только что провёл блестящую импровизацию на уровне, которому позавидовал бы магистр-менталист Канцелярии.
Реджинальд молчал.
Он стоял у кровати Кромвеля и смотрел на мониторы. Систолическое сто двадцать восемь, диастолическое семьдесят шесть, пульс шестьдесят четыре, сатурация девяносто семь процентов, диурез стабильный. Всё действительно было в норме. Цифры не врали, цифры подтверждали каждое слово Артура.
Потом его взгляд опустился ниже. К полотенцу.
Он наклонился. Двумя пальцами указательным и средним, брезгливо, как берут грязную салфетку в чужом ресторане, приподнял край ткани. Под полотенцем расплывалось тёмно-бурое пятно на белой простыне. Кровь уже начала подсыхать по краям, но в центре ещё
