И коли сам не признаешься, пойдёшь прямиком под суд, а там уж до виселицы недалеко!
— Да за что?! За что?! — хлюпал Савелий носом, почти не сдерживая рыданий. — Не сделал я ничего! Ничего не сделал!
— Савелий, я видела, как через несколько дней ты в булочной целковыми расплачивался, — решила я пойти ва-банк. — Значит, заплатили тебе за расправу над Константином Аристарховичем? Только скажи — кто? Кто заплатил?
— Да богом клянусь, сударыня! Никто мне не платил! Никто! — заверещал он во всю глотку.
— Тогда откуда у тебя деньги? — оглушил всех голос инспектора.
— Приятель мне долг отдал! Приятель! — крикнул Савелий. — В долг он у меня брал! Много раз брал, а потом всё разом-то и отдал!
— Так я тебе и поверил, — проскрежетал зубами Вяземский.
— Княнусь! Чем хотите клянусь!
— Но твой бушлат! — перебила я. — Тот, где пуговица оторванная! Ты же в нём на службе был!
— Да не было меня ни на какой службе! — взревел Савелий и разрыдался в голос. — Не было меня!!!
— Не бреши! Ты в списках есть! — рубанул Гавриил Модестович.
— В списках есть, а не было меня там! — упорствовал обходчик. — На каких хотите образах поклянусь, не было! Иванычу я на лапу дал, чтобы в списки меня внёс, а сам не пришёл!
— Какому Иванычу?
— Карпову! Начальнику нашему! — неистово затараторил Игнатов. — Он мне рупь был должон! А я ему два обещался, коли прикроет меня! Запил я! Запил! Три дня на службу не шёл! А потом горе мне такое тяжкое было, думал, что сам помру! А как случилось то с Константином Аристарховичем, там понял — вот он мне знак Свыше! Негоже так напиваться! Люди гибнуть! Я бы уж совсем подумывал бросить горькую, да силы мне не хватает! А то б уж давно! Насовсем! А в день тот не казался на станцию! Тута вона валялся без памяти! А Иваныч меня выгородил! Только не гневитесь на него! Не гневитесь! Меня! Меня наказывайте! Або не за смертное дело, но по грехам моим всё уплачу! Всё! Всё отработаю до копеюшки! Только не гневитесь понапрасну, Гавриил Модестович! И в иных грехах не осуждайте за так!
Вяземский медленно разжал кулак, и Савелий, весь слезах и истерике, осел на колени. Сгорбился, уткнувшись лбом в пол, и продолжил причитать, что не виновен он ни в чём, что единственный его грех — прогул на службе.
Я слушала эту бесконечную исповедь и понимала, что прогулы для обходчика без уважительной причины, тем более — в несколько дней, карались безжалостно. Даже мой отец не стал бы с таким мириться, особенно из-за пьянства. Тут уж и Константин Аристархович решил бы жёстко — Савелий потерял бы работу, а вместе с ней свою будку с хилым участком и жалование, а ведь для Игнатова его служба была дороже всего на свете.
Игнатов всё рыдал и убивался, потом стал умолять не увольнять его. А если уж уволят, то пусть хоть Карпова не трогают. Рыданиям его не было ни конца ни края, и князь в итоге сжалился.
— Не уволят тебя, раз уж ты не причастен к гибели начальника станции.
— Не причастен! Не причастен! Вот вам крест! Вот вам крест! — обходчик стал креститься беспрерывно. — Крест святой непогрешимый! Христом-Богом клянусь!
— Савелий, — успокоила я его и положила ладонь ему на плечо, — но всё же твой бушлат, тот, что с оторванной пуговицей, возможно, был в тот день на виновнике...
— Бушлат?.. — Савелий прекратил причитать и несколько раз судорожно моргнул. — Да бушлат-то... Бушлат-то я в бараке нашенском оставил... Ага... Да, знамо дело. Оставил, как есть, — он сам себе кивнул. — Тодысь, кажись, и пуговица-то отвалилася...
— Кто его мог надеть? — спросил Вяземский.
— Да почём же мне знать, барин? — Игнатов скривился, готовый вновь разразиться слезами. — Не было ж меня... Сказал же...
— А кто тебе деньги отдал? — прервала я. — Ну, те, целковые?
— А, деньги?.. — он снова призадумался. — Так Семён же...
Я резко втянула носом воздух, но он словно застрял поперёк горла.
— Семён? Семён Кувалдин?
— Ну, да...
Я припомнила, как на следующий день встретила Семёна и попросила провести меня на место трагедии. Он странно вёл себя, всё время прятал глаза, точно грызло его что-то...
— Кувалдин уже несколько дней на службе не появляется, — заметил Гавриил Модестович.
— С дочкой у него плохо, — сказал Игнатов. — Совсем ей худо стало...
— Девочка давно болеет, — прибавила я. — Семён очень переживает из-за этого. Часто брал дополнительные смены, чтобы побольше денег заработать...
— Всё так! Всё так! — закивал Савелий. — Единственная она у него! Убивается он! Других деток бог-то не послал! А дочь больная уродилась! Он за неё душу продать готов!..
Полагаю, Савелий вкладывал в эти слова положительный смысл. Но я услышала совсем другое. И Гавриил Модестович тоже. Мы с ним переглянулись, и, полагаю, у нас обоих в тот момент в голове прозвучала одна общая мысль...
Глава 52.
К дому Кувалдина мы двинулись немедленно. Почти бежали, не взирая на снег и холод. Кувалдины жили в том же посёлке, как и большинство обходчиков. И хотя путь был недолгим, казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы достигли нужной калитки.
Почему я сразу ничего не заподозрила?..
Наверное, потому что была ещё в шоке: и после гибели отца, и после своего, так сказать, внезапного перемещения, да и после того, что случилось со мной в прошлой жизни. Всё наслоилось, навалилось разом. И всё же кое-какие смятённые чувства одолели меня тогда — да, помню... Просто в тот момент мой ум больше занимал сам факт смерти. Я уже чуяла, что это никакая не случайность, но сразу обозначить подозреваемого была не в силах. Я ведь не экстрасенс, хотя интуиция подсказала безошибочно — дело нечисто, и хотя бы за это я благодарила своё чутьё.
А подумать на Семёна и впрямь было бы странным. В отличие от Игнатова, он как раз не был образцовым работником, но у него всегда имелась серьёзная причина, которая и останавливала моего отца от решительных действий на его счёт, хотя выговоры Кувалдин
