получал регулярно. Однако все его жалели из-за больной дочери, в том числе я, в том числе Константин Аристархович, да все проникались сочувствием к этому тихому и вечно усталому человеку, который не жалел сил, чтобы справиться с бедой.
Семён правда старался. Но все знали, что вот уж он и на работе не брезгует опрокинуть. Опять же, старались закрывать глаза — в конце концов человек несчастный, но вреда от него особо нет...
А сейчас получалось так, что вред он всё же мог причинить. И хотя верить в это до сих пор не хотелось, но то же самое чутьё упорно твердило — вот тут и есть ключ. Нравится мне это или не нравится, а тихий отец семейства с высокой долей вероятности именно тот, кого мы с Гавриилом Модестовичем так долго искали.
Подбежав к калитке, мы тотчас пустились к дому. Но вдруг замерли: уже смеркалось, и в крошечном окошке мелькал свет зажжённой свечи, однако привлекло нас другое — крик. Истошный крик.
— Убью! — заревел чей-то безуиный голос в темноте.
Я и Вяземский сначала попытались понять, кто и почему кричит.
— Убью, стерва!
— Невиноватая я, Сёмушка! Бога побойся! Побойся бога!
— Некого мне нынче бояться! Некого, Марфуша! И тебе бояться некого тапереча!
— Семён! Нет!..
Мы бросились за дом — оттуда и доносились страшные крики. А как только повернули за угол, разглядели ещё более страшную картину: Кувалдин с топором в руках с расхристанной грудью из-под незаправленной рубахи гонялся по сугробам за женщиной. Она с трудом переставляла ноги, падала, снова пыталась подняться. Её спасало лишь то, что и Семён не мог двигаться быстро. Он тоже падал, опять вскакивал и продолжал гнаться за несчастной.
— Убью! Убью! — вопил он, не помня себя от гнева. — Нету мне больше жития! И тебе не будет!
— Сёмушка! Сёмушка! Смилостивись, богом заклинаю!
— Молись лучше, Марфа! Молись!
Кувалдин наконец настиг свою жертву. Та свалилась в снег, окончательно выбившись из сил. Женщина рыдала, крестилась, а тем временем над ней взметнулся топор. И он уже начал движение вниз.
Я закричала. Крик вышел глухим, хриплым. Кошмарная картина так и врезалась мне в память. Эти доли мгновения, когда смертельное оружие зависло в полёте над бедной Марфушей, растянулись в бесконечный ужас.
Гавриил Модестович среагировал вовремя: он ринулся напрямик и собственным телом сшиб безумного мужика. Семён грохнулся на спину, выронил топор. Марфуша заголосила. Я, кажется, тоже не сдержала новый крик. Но всё происходило настолько быстро, что замечать свои действия не было никакой возможности.
Вяземский и Кувалдин барахтались в снегу. Я наконец опомнилась и поспешила на помощь инспектуру. Конечно, он наверняка справился бы и без меня, но стоять в стороне я уже не могла. Попыталась их разнять, но меня тотчас сшибло с ног чьей-то ногой. И тогда я решила помочь хотя бы Марфуше.
Но не успела я ухватить как следует женщину за руку, как увидела, что Семёну всё же удалось вырваться. Он бросился наутёк. Гавриил Модестович, разумеется, понёсся следом. Я же быстро подхватила Марфушу, поставила её на ноги, а затем поспешила за князем и Семёном. Увидела, как они стремглав влетели в дом, и тоже побежала туда.
Когда мы влетели в будку — сначала я, а после и Марфуша, как раз застали момент новой борьбы. И она тоже была не на жизнь, а насмерть. Кувалдин болтался в верёвочной петле, свисавшей с потолка, а Гавриил Модестов пытался его вытащить.
— Семён!!! — заорала женщина.
— Пелагея! Быстро! — проскрежетал зубами инспектор, пытаясь удержать бузумца и не дать ему задохнуться. — Дайте мне что-нибудь острое! Скорее! Я долго не удержу его!!!
Я кинулась к столу, на котором и стояла свеча. Схватила первый попавшийся предмет — простой нож. Вяземский перехватил его из моих рук. Стал пилить верёвку, нож оказался тупым. Но уже через секунду Семён грохнулся на пол. Огрызок верёвки всё ещё болтался у него на шее. Обходчик истошно кашлял и ругался. К нему подлетела жена. И Кувалдин разрыдался в голос, но не оттолкнул её и больше не сопротивлялся.
Гавриил Модестович высился над ними и пытался перевести дыхание. Я тоже старалась отдышаться, а попутно осматривалась. Первое, за что зацепился мой взгляд, — маленькая девочка, годин восьми от роду, бледная и неподвижная. Она лежала на кровати у стены на спине со сложенными на груди худыми абсолютно белыми руками.
Глава 53.
— Сёмушка! Сёмушка! — навзрыд причитала женщина, обнимая воющего мужа. — Пошто ты так со мной-то, Господи?! Пошто?! Горе-то какое-то! Горюшко нестерпимое!..
Они оба плакали и раскачивались из стороны в сторону. Пламя свечи нервно подрагивало, словно всякий раз пугалось страшного рёва безутешных родителей. Их маленькая дочурка оставалась недвижима, а её застывшее лицо больше не выражало никаких эмоций, хотя ещё хранило следы недавних мук. Отныне бедное дитя уже отмучилось. Господи, спаси и сохрани...
— Пошто сиротой меня чуть не оставил?! Пошто греха столько на душу взять хотел?! Пошто ты так, Сёмушка?!.. — Марфуша роняла слова одно за другим, окончательно уйдя в свою скорбь. Кажется, Семён не внимал ей, а окончательно зарылся в собственное страдание.
Тем временем мой взгляд упал на пустую бутылку в углу будки. «Шустовъ». Край этикетки был оторван. Я не стала примерять тот обрывок, что некогда нашла на путях, да и не было у меня его с собой, но уже твёрдо знала, что подойдут они друг к другу, как кусочки мозаики.
Гавриил Модестович наконец отдышался. Строго оглядел несчастных супругов, понял, что больше они не представляют опасности, а затем проследил за моим взором. Вскоре он увидел то, на что глядела я. Его тяжёлый усталый взгляд заставил меня повернуться. Мы не сказали друг другу ни слова, но в них и не было нужды. Вяземский вздохнул, я поджала губы.
Раньше казалось, что, обнаружив преступника, первым же делом кинусь его душить и поносить последними словами. Однако сейчас мне не хотелось ни того ни другого.
— Ну, что, Семён?.. — наконец заговорил инспектор, придвигая себе стул. — Расскажешь зачем жену погубить хотел? Да и себя заодно?
— А что рассказывать? — глухо проговорил Кувалдин. Он вытер рукавом рубахи мокрую слипшуюся бороду. Взгляд у него был совершенно отсутствующим, словно ему всё-таки удалось исполнить последнюю задумку. — Жития-то мне больше нет...
— Тебе-то, может, и нет, а невинную душу
