Что с сыном? — пытался достучаться до меня Санька. — Марина, я уже одеваюсь, не плачь. Я скоро буду у тебя. Ты мне только скажи, что с Данечкой.
— Он весь горячий и хрипит, — смогла, наконец, сквозь слёзы выдавить я.
Тут Данька проснулся, заплакал и зашёлся лаюшим кашлем.
— Раздень его, возьми на руки, оботри прохладной водой, и сядь с ним около увлажнителя. Я уже бегу к вам. Скорую помощь вызову сам. — прокричал мне Саша и отключился.
Слава Богу, Саша сейчас придёт и всё будет хорошо!
— Потерпи, маленький, потерпи, — уговаривала я плачущего Данечку, пока раздевала и обтирала водичкой. — Сейчас Саша придёт к нам и вылечит тебя!
Не прошло и десяти минут, как я услышала звук открывающейся двери (У Саньки и Ольги были ключи от моего жилища на всякий случай). Санька пришёл не один, с ним прошли в квартиру работники скорой помощи.
— Ну, что Вы, мамочка, так расстраиваетесь, у детей сейчас частенько всякие обструктивные дела, к сожалению, бывают, — проговорил доктор, прикладывая к лицу Данечки прозрачную масочку. — Инъекцию готовьте, — это уже не мне, а фельдшеру.
Саня тем временем приобнял меня сзади и пошептал в ухо:
— Всё будет хорошо. Это самый лучший доктор на нашей подстанции.
А потом были долгие недели лечения, когда Санька поселился у нас и делал Данечке разные уколы и процедуры, вставал к нему ночью, чтобы подышать специальным расствором, когда Данька начинал кашлять. Сын хныкал и капризничал в моих руках, но моментально успокаивался в Санькиных, и с каждым днем чувствовал себя всё лучше и лучше. А я уже не представляла, как буду жить без этого рыжеволосого мужчины, когда Данечка окончательно выздоровеет, и Саша переедет к себе.
Да и Саша последнее время смотрел на меня странно и старался будто бы невзначай до меня дотронуться.
Эпилог
Две женщины стояли друг против друга. Одна из них была одета в джинсы и белую футболку, а другая в белую рубаху и серую юбку. За спиной одной из них темнел еловый лес, а за другой — высились небоскрёбы и сновали туда-сюда машины.
Вокруг бурлила жизнь. Но время будто остановилось для этих двух женщин. Они с удивлением смотрели друг на друга не понимали. Зачем теперь всё это. Ради чего. Они занимались своими обычными делами. Одна собирала грибы в лесу, а другая спешила на встречу с подругами, когда вдруг раздался голос:
— Вот ты и прошла свой путь!
И время вдруг замерло, а воздух стал сначала плотным, а потом появился просвет. И каждая из них увидела себя и вроде не совсем себя. И сейчас обе разглядывали друг друга и молчали, и в памяти обеих пролетали прошедшие годы. Десять лет…
Марина.
Десять лет прошло с того времени, когда я очнулась в телеге с горящей от ран спиной.
— Ну, слава Богу, пришла в себя. Теперь пойдёшь на поправку, — услышала я голос Ермолая. — А я уж над тобой все молитвы, какие помнил, перечитал.
— И много было молитв? — спросила я, с трудом приподнимая голову.
— Не шевелись шибко, — проговорил кузнец, — а то раны растревожишь. Хоть и не глубокие оне у тебя, но лучше не надо.
— Я пить хочу, — попросила я.
— Это мы с тобой сейчас сообразим.
И кузнец бал мне пососать мокрую тряпочку. Потом накрыл меня каким-то тряпьем, удобно уселся рядом и начал рассказывать, как уже после второго удара смилостивился князь и велел меня отвязать да снести к знахарке, а его самого Прошка стегал не сильно.
А уж после разрешил князь Ермолаю собраться, забрать свои инструменты, приданное моё, снедь всякую и ехать в Сибирь своим ходом, а не с острожьим* обозом. Только он, Ермолай, решил, что одному ехать боязно, ведь бандиты разные в пути попасться могут, поэтому прикрепился к арестантам. А там уж, как до Сибири доберутся, они с Марьяной на поселения подадутся, а арестантов на каторгу погонят.
— А сколько ж мы в пути находимся? — спросила я.
— Да уж третьи сутки, как ты в забытьи мечешься, — ответил кузнец ласково перебирая мои волосы. — Я уж не чаял тебя живой увидеть.
И сказал он это так проникновенно, что мне захотелось плакать. Мог ведь бросить где-нибудь, а себе потом здоровую бабу нашёл бы. Ан нет, возится со мной, как с маленькой. Спину мне какой-то дрянью намазюкал. Поит с ложечки, кормит похлебкой. А у самого-то спина, наверное, побольше моей болит, хоть и сказал, он, что били его не сильно.
Через несколько дней я благодаря уходу Ермолая почувствовала себя практически здоровой. Я уже сама поднималась на телеге, сидела, шла рядом. И даже сплела себе Ермолаю венок из растущих вдоль дороги цветов.
Ехать в обозе было скучно, весь день мы двигались без остановки, а на ночь останавливались на ночлег. Иногда мы с Ермолаем заезжали в какой-нибудь населённый пункт, закупались провиантом, просились к крестьянам на ночлег, ходили в баню, а потом уже догоняли наш обоз.
В днях я уже совсем запуталась и считать их перестала. Со слов Ермолая я знала, что сейчас середина лета, и мне этого было достаточно. Я привыкла к нашему нехитрому быту. Варила вечерами похлёбку и радовалась, когда Ермолай ел её и нахваливал.
Так продвигались мы всё дальше и дальше.
Вот уже и осень наступила, а мы всё едем и едем. Бывало, что ко мне пытались приставать мужики из соседних телег, но Ермолай быстро показал всем, кто есть кто. Из нескольких драк вышел победителем.
А потом на нас напали бандиты. Они хотели нас ограбить и убить. Меня уже зажали два проходимца, когда Ермолай схватился с их главарём, одним точным ударом мой муж свернул ему шею и заорал:
— Я убил вашего главного! Теперь я у вас главный!
Вид при этом у него был ну очень страшный. Меня тут же отпустили, даже юбку поправили и платок на голове. Видимо, жить хотели все.
Вот тогда-то я и поняла, как сильно я перепугалась за своего мужа, как дорог он стал мне за дни нашего путешествия и как мне с ним повезло. Этот человек за меня всех загрызёт.
С тех пор мы живем в лихой общине. Но она только так называется лихой. На самом деле, живут здесь самые что ни на есть добропорядочные люди, просто были они доведены до отчаяния. Но мой муж довольно быстро пристроил всех к делу. И сам без дела не сидел: кузницу себе отстроил и постоянно
