Кокс машинально посмотрел в зеркало. Позади, чуть покачиваясь в сером воздухе, шли три «Спитфайра».
Он нажал тангенту.
— Контроль, группа флота на связи.
В эфире что-то треснуло.
— Слава богу… Цель. Курс сто восемьдесят, тридцать миль. Идут к Виндзору. Сколько вас?
Лёха ещё раз посмотрел в зеркало.
— Контроль. Одиночный «Спитфайр» флота на связи.
— Чёрт… Сделай хоть что-нибудь. Нортолт поднимается, пять минут.
— Первый, — внезапно раздался спокойный голос Мэрион по внутреннему каналу. — Нас вообще-то четверо.
— Дамы, а стрелять вам приходилось? И как у нас с пилотажем? — его голос лучился сарказмом.
Несколько секунд в наушниках стояла полная тишина.
— Первый, не засоряйте эфир, — снова невозмутимо отозвалась Мэрион. — С пилотажем у нас всё нормально. А кнопку мы как-нибудь сумеем нажать.
Лёха невольно ухмыльнулся и снова нажал тангенту.
— Контроль. Мы тут посовещались. Нас всё-таки четверо.
В эфире послышался усталый смешок.
— Почкованием размножились? Очень вовремя.
— Контроль, с размножением вопрос пока открыт, — внёс известную долю оптимизма в происходящее наш герой.
— Хана тебе, Кокс, — раздался в наушниках голос Моны.
— Первый, — внезапно снова произнесла Мэрион. — Это мне кажется, или вон та туча летит слишком ровным строем?
Глава 22
Скучные британские женщины
Вторая половина августа 1940 года. Дом в районе Белгравия, Лондон, Англия.
Лили Кольтман внимательно рассматривала себя.
Из огромного зеркала в доме леди Маргарет на Честер-сквер, в тихой и до невозможности приличной Белгравии, где даже двери закрывались с чувством собственного достоинства, на Лили таращилась какая-то подозрительная особа. Высокая девчонка, ещё почти подросток, только зачем-то отмытая до скрипа, аккуратно причёсанная и запихнутая в синее платье в белый горошек.
Платье было очень приличное.
Даже чересчур.
В таком не носятся по корабельным трапам, не спорят с матросами и не сидят ночью на корме, болтая ногами над чёрной водой Атлантики. В таком, наверное, полагается пить чай маленькими глотками и говорить: «Ах, какая в этом году погода», — даже если над городом воют сирены воздушной тревоги.
Лили потрогала свою начинавшую оформляться грудь и скривилась.
— Прыщики надо йодом смазывать! — пробасила она голосом боцмана с Highland Princess.
Получилось так похоже, что она сама хмыкнула.
— Зато не мешается, — утешила она сама себя и продолжила исследования.
Вообще-то путешествие ей понравилось до безобразия. Старый лайнер всё ещё пытался изображать довоенную роскошь — ковры, полированное дерево, стюарды с каменными лицами, — хотя поверх всего уже лежала война. Иллюминаторы были затемнены, на палубе стояли зенитные пулемёты, а вечерами пассажирам объясняли, как прыгать за борт, если немцы всё-таки всадят в корабль торпеду.
К концу рейса Лили уже крутила штурвал, советовала куда прокладывать курс и совала нос во всё подряд. Старший помощник сперва гонял её с мостика, потом махнул рукой и начал объяснять устройство судна так серьёзно, будто она собиралась сдавать экзамен в Адмиралтействе.
Однако самый большой шок экипаж испытал во время учебной тревоги по отражению воздушной атаки.
Сирена завыла, пассажиров погнали вниз, расчёт «Виккерса» на корме возился с лентой и шикарно ругался.
Лили, до этого делавшая вид, что читает книжку, воровато оглянулась — старушенции поблизости не было.
Она мгновенно сунула книжку под лавку, оттёрла плечом замешкавшегося матроса и ловко передёрнула затвор.
— Да не так же, идиоты, — возмущённо крикнула она и нажала гашетку.
«Виккерс» ожил и с грохотом выплюнул длинную очередь в серое небо над конвоем. Половина расчёта замерла в культурном шоке. Гильзы весело поскакали по доскам, запахло порохом и раскалённым металлом.
Абсолютно счастливая Лили Кольтман обернулась и удивлённо произнесла:
— Мальчики, а чего вы пригнулись?
Но была и оборотная сторона приключения.
Её поселили в одной каюте вместе с леди Маргарет.
И вот тут начался настоящий ужас.
Лили казалось, что её медленно и методично дрессируют, как тигра в цирке. Причёсывай кудри. Мой шею. Не ругайся за столом. Не клади ноги на стул. Немедленно выплюни с таким трудом спёртую жвачку. Не свисти. Чисти зубы два раза в день.
— Будто я лошадь на выставку, — сообщила Лили зеркалу.
Особенно её бесили волосы. Эти дурацкие кудри жили собственной жизнью. Она уже трижды собиралась состричь их к чёртовой матери, но леди Маргарет каждый раз смотрела на неё таким взглядом, что приходилось делать вид девочки-паиньки и хлопать глазами.
А ещё старушка часто рассуждала про жизнь «настоящей молодой леди» и обещала устроить её в Женскую добровольческую службу, например. Или в отделение Красного Креста. И даже — о ужас — старушка однажды заговорила про колледж, какой-то женский аналог Итона.
Лили при одной мысли о таком существовании хотелось броситься в Темзу. Прямо сразу за уже улетевшей туда старушкой.
— И этого Кокса следом, — с опасным энтузиазмом ласково пообещала Лили зеркалу. — Как только найду.
Она ещё раз посмотрела на себя. Потом на аккуратно сложенное письмо на столе.
Письмо получилось неожиданно нежным. Она написала, что любит леди Маргарет больше всех на свете, что никогда не забудет её доброту и заботу… но сейчас идёт война, и Британия нуждается в ней.
На этих строчках Лили вдруг предательски шмыгнула носом.
— Вообще-то она клёвая старушенция, — честно буркнула она самой себе.
Показав отражению язык, она скорчила самую мерзкую рожу из своего арсенала, потом с облегчением вылезла из платья и натянула мешковатые брюки с курткой, надела на плечо рюкзак с самыми нужными вещами. Там лежали свитер, фонарик, складной нож, фотография леди Маргарет, фотография всего семейства Кольманов, стратегический запас шоколадок, компас, который ей подарил штурман, и честно украденный у боцмана разводной ключ. На всякий случай.
За окном шумел вечерний Лондон.
Гудки. Сирены. Где-то далеко рокотали моторы.
Лили решительно распахнула окно.
— Ну здравствуй, Британия, — сообщила она темноте и полезла наружу.
Вторая половина августа 1940 года. Небо над Виндзором, Англия.
Чтобы отвлечь девчонок от происходящего, а заодно и самого себя от неприятной мысли, что сейчас три девушки без боевого опыта полезут под хвост немецким бомбардировщикам, Лёха внезапно почувствовал непреодолимое желание нести какую-то чушь.
Это вообще была старая и довольно дурацкая привычка. Чем хуже становилась ситуация, тем сильнее его тянуло шутить. Организм, видимо, таким способом пытался сделать вид, будто происходящее — не смертельно опасный воздушный бой, а лёгкая прогулка над английскими лужайками.
— Так, дамы… — начал он с подозрительно бодрой интонацией. — Раз уж мы собрались геройски победить прямо над символом Британской империи, надо срочно придумать вам красивые позывные.
— Ваши позывные будут Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф. Я — Серый, — сообщил Лёха в эфир с интонацией человека, которому внезапно доверили руководство детским садом во время пожара.
Эфир немедленно взорвался возмущёнными голосами. Судя по реакции, с поросятами Лёха попал в очень чувствительное место британской культуры.
— Первый, ты невозможен! — было самым цивилизованным из того, что прозвучало в ответ.
— Хорошо, — миролюбиво согласился Лёха. — Тогда Атос, Портос, Арамис и примкнувший к ним Д’Артаньян.
— Нет, — немедленно отрезала Мэрион. — Французы эту войну уже проиграли.
— Господи, какие вы все патриотичные… Тогда Blonde, Black и Red. Как мой личный стратегический резерв.
В эфире повисла короткая пауза.
