Наше расследование осталось позади, остальным должны были заняться уже стражи правопорядка — это была их компетенция. А наш детективным тандем исполнил свой долг перед совестью и законом.
Неспешно шагая рядом с князем, я заново прокручивала в памяти восстановленную картину событий. Всё началось ещё давно, задолго до того, как мой отец простился с жизнью. К трагедии привело множество причин, но ни над одной из них мой отец был невластен.
Пожалуй, самая жестокая участь постигла непосредственного исполнителя — обходчика Семёна Кувалдина. Искренне верю, что он и сам помыслить не мог, к чему приведёт его отчаяние из-за болезни дочери. Он набрал долгов, с которыми никак не мог рассчитаться, но продолжал уничтожать себя водкой и вместе с тем истово верить, что Дуняша излечиться. Ради неё он-то и согласился на преступление.
Подкупить несчастного человека было проще простого — Лебедев слышал, как мой отец и Кувалдин ссорились из-за денег. Так Иван Фомич и выбрал козла отпущения — пообещал Семёну золотые горы, если тот поспособствует в смене начальника станции. Может, и впрямь не хотел Лебедев смерти моему отцу, но инструкции Кувалдину дал чёткие: ежели не получится подставить Константина Аристарховича, то проще всего избавиться от него самым прямым способом — то есть убить.
Удивительно, что Кувалдин догадался как-то замаскироваться и надел чужой бушлат. Но это же подтверждает, что уводя моего отца к месту его скорой гибели, Семён уже понимал, чем вероятнее всего всё закончится.
В свою очередь Лебедев давно имел споры с бывшим начальником станции: Константин Аристархович подловил его на некачественном угле, из-за чего разорвал с Иваном Фомичом все договорённости. Естественно, для купца это стало страшным ударом. Дабы вернуть себе положение и прибыль, он готов был на что угодно. Вдобавок имел серьёзный вес в городе: думаю, именно он поспособствовал, чтобы новым начальником станции стал Климент Борисович. Они давно были знакомы, и Лебедев был убеждён, что Толбузин, как человек сильно далёкий от станционных дел, не станет артачиться.
Тут он, надо сказать, просчитался. Поначалу Климент Борисович не горел желанием возобновлять деловые отношения со старым поставщиком. Полагаю, ему просто было не до того. И тогда Лебедеву вновь пришлось пойти на крайние меры и устроить переполох с пожаром, в чём ему снова помог проверенный исполнитель в лице Кувалдина. Тому всё ещё требовались деньги, а моральные принципы уже сильно снизились. Так что на вторую сделку он пошёл совсем легко.
Ну, и последнее, самое интересное — то, о чём вскользь упомянул Фёдор в ресторане. Поначалу никто не придал этой пьяной болтовне особого значения. Однако всё тот же Семён проговорился, что ныне Иван Фомич и Климент Борисович стали большими приятелями не только по части поставок угля, но в другом деле. Похоже, недалёкий и суетной Климент Борисович на деле оказался ещё тем барыгой — он содержал несколько подпольных игорных домов, а Лебедев с радостью возжелал поучаствовать в данном деле. Об этом начальник полиции и собирался сегодня же подробно расспросить Толбузина-старшего, а заодно его сынишку и нового подельника, которому уже вряд ли будет, что терять, когда его прижмут к стенке в деле убийства моего отца.
Такая вот занятная картина вышла...
— Снова вы задумчивы, Пелагея Константиновна, — заметил Вяземский, когда прошли уже два квартала в полном молчании.
— А как же не думать? — ответила я со вздохом. — Мы с вами разворошили настоящее осиное гнездо. Тут мыслей на целую жизнь вперёд хватит.
— По мне, сравнение с осиным гнездом чрезмерно, — рассудил инспектор.
— Думаете? А как бы вы назвали?
— Пожалуй, больше подходит аллегория с неприятной занозой, которая то и дело мешается, а найти её трудно — так глубоко впилась под кожу.
Я отрицательно мотнула головой:
— Нет, Гавриил Модестович, от заноз люди обычно не гибнут. А вот осы могут зажалить до смерти, что, собственно, и случилось с моим батюшкой...
— Вы правы, — тихо ответил Вяземский. — Простите. Мне в самом деле искренне жаль. Я скорблю о вашей потере вместе с вами.
— Увы, скорбь никого не вернёт. Ни Константина Аристарховича, ни маленькую Дуняшу...
— И это огромная трагедия, — сказал князь. — Но, к сожалению, так уж устроена жизнь. В наших силах лишь стараться уменьшить количество боли. И мы это сделали. Вы это сделали, Пелагея Константиновна, — он остановился и посмотрел мне в глаза. — Всегда помните, что благодаря вам живы и здравствуют десятки детей, которых вы спасли.
— Я была не одна, — произнесла, потупив взгляд от смущения. — Вы тоже там были, как и другие люди, которые не щадили себя и сражались за жизнь, как могли. Но страшнее, чем та ночь, и даже чем тот день, когда погиб мой отец, я, пожалуй, всегда буду вспоминать тот вечер, когда мы были в доме Семёна. Ничего более трагического я ещё не видела. Он ведь совершил столько зла, чтобы сделать всего одно, самое важное для него добро. А вс оказалось напрасно...
— Из любви мы порой готовы творить самые непростительные вещи, — протянул Гавриил Модестович.
У меня тотчас вспыхнули щёки, а грудь сдавило. Мне казалось, я смогла подавить свой стыд за глупый порыв там, на мосту, когда поцеловала инспектора, не думая о последствия. Все последующие события будто бы вытеснили это чувство. Но — нет. Оно всё ещё крепко жило во мне, и сейчас вновь нахлынуло с новой силой.
Я отпустила руку Вяземского и зашагала дальше без его поддержки. В тот же момент взгляд упал на платок, к которому всё ещё была приколота дурацкая брошка. Захотелось немедленно сорвать её, выбросить. Почему я до сих пор этого не сделала?..
— Пелагея Константиновна, — Гавриил Модестович нагнал меня и пошёл вровень, — я понимаю, возможно, сейчас не лучшее время для подобных разговоров. И всё же мне хотелось бы, чтобы мы объяснились с вами...
— Лучше давайте поговорим о текущих делах, — перебила я, хотя понятия не имела, к чему клонит инспектор. Однако интуиция уже включила внутреннюю сирену, извещающую об опасности. — Что станется со станцией, ежели в скорости выяснится, что Толбузин занимался незаконными делами?
Вяземский как будто бы помрачнел:
— Полагаю, — сказал он, немного подумав, — его деятельность непременно вскроется. И своего поста он, конечно, лишится.
— А станция снова лишится начальника, — продолжила я логическую цепочку. — Где гарант, что следующий начальник не окажется ещё
