решил брать инициативу в свои руки. — Нам нужен единый мозговой центр. Группа специалистов, некий штаб, который сможет продумать и обосновать реформы Вооруженных сил.
— Тайные кружки военных, Леонид Ильич, это прямой путь под трибунал, — осторожно, с характерной хваткой бывшего комиссара заметил Конев. — НКВД расценит такие посиделки как заговор. Нам всем головы свернут раньше, чем мы напишем первый параграф нового устава.
— Никаких тайн, Иван Степанович, — я покачал головой. — Это будет официальная комиссия при ЦК ВКП (б) или при Наркомате обороны. Я использую свой мандат и прямой выход на товарища Сталина, чтобы пробить ее создание. Я стану вашей политической «крышей», буду ограждать вас от нападок бюрократов и доносчиков. А вы — дадите армии свой практический военный интеллект.
Я пододвинул к себе чистый лист из бювара с логотипом «Националя», достал карандаш и быстро набросал несколько пунктов:
— Вот программа-минимум, по которой мы предложим собрать группу специалистов. Четыре главных тезиса. Первое: облик войны будущего. Полный отказ от иллюзий красивых кавалерийских рейдов. Ставка на моторы, радиосвязь и маневры. Второе: реформа РККА, направленная на то, чтобы соответствовать духу времени, включая переписывание боевых уставов пехоты. Третье: техника и требования к вооружению будущего — пистолеты-пулеметы, противотанковые ружья, зенитки, приборы ночного видения. И четвертое: требования к организационным структурам. Нам нужно решить, как правильно формировать механизированные корпуса и штурмовые части, чтобы они не были слепыми котятами на поле боя.
Уборевич, Жуков и Конев склонились над столом, внимательно изучая мои записи. В их глазах загорался тот самый хищный азарт, что отличает истинных полководцев от паркетных генералов. Это был их исторический шанс сделать армию по-настоящему современной, вырвать ее из плена устаревших догм. И, добавлю от себя, что люди, готовые взять на себя ношу армейских реформ, несомненно, займут достойные их высокие посты в РККА!
Целая гамма чувств отразилась на лицах военачальников. Намек был очень прозрачен: я поддерживаю их, они — меня, и мы вместе штурмуем командные высоты. Причем, что немаловажно, я, как человек невоенный, не мог претендовать на их епархию: ни наркомом обороны, ни начальником Генерального штаба РККА мне не быть. Значит, я им не конкурент, а равноправный партнер.
Особенный интерес проявил Уборевич. По его затуманенному взгляду я видел, как амбиции в нем борются с лояльностью Тухачевскому. Иероним Петрович совершенно не собирался оставаться в тени замнаркома. Но в текущем положении пост командующего округом был его потолком. Мое предложение открывало перед ним новые кадровые перспективы. Что касается Жукова и Конева, то этих двух честолюбцев не надо было и пришпоривать: они давно уже рыли землю копытом. Почувствовав во время маневром особое к себе расположение и со стороны командующего округом, и с моей стороны, оба уже мысленно добавляли к ромбам на петлицах звезды.
— Масштабно, — наконец резюмировал Уборевич. — Я готов работать в этой группе.
— И я, — твердо сказал Жуков.
Конев молча, но веско кивнул.
— Отлично, — я обвел их взглядом. — Но чтобы создать эту комиссию завтра, сегодня мы должны выжить. Утром у нас большое совещание у Наркома обороны. Ворошилов будет рвать меня на куски за сорванные графики маневров. Видимо, многие потребуют моей головы.
Георгий Константинович криво усмехнулся, опираясь тяжелыми кулаками о стол:
— Пусть пытаются, Леонид Ильич. Мы скажем наркому правду: что впервые за много лет увидели не красивый парад, а настоящую войну. Мы вас поддержим.
— Спасибо, товарищи, — я облегченно вздохнул. — Тогда до завтра. На Знаменке.
Встреча закончилась. Командиры, накинув шинели, один за другим покинули люкс, растворившись в холодной московской ночи. Я остался у окна, чувствуя колоссальное, ни с чем не сравнимое облегчение. Завтра все решится. Кажется, я сделал, что мог: обеспечил себе мощнейших союзников на грядущем совещании у Ворошилова. И завтрашний бой в кабинете Наркома обороны я встречу во всеоружии.
Но бой есть бой.
Глава 15
Заседание было назначено на утро. В десятом часу дня я, в сопровождении Рыбалко, Жукова, Конева и Уборевича вошел в большой зал заседаний Наркомата обороны. Грандиозное помещение с высокими лепными потолками, тяжелыми дубовыми панелями и длинными рядами столов, обтянутых зеленым сукном уже было под завязку набито высшей военной элитой страны.
Едва я переступил порог, как спиной почувствовал десятки ледяных, откровенно враждебных взглядов. В зале сидели командармы, комкоры и комдивы в безупречно отглаженных френчах с ромбами в петлицах. Закрытая, гордая военная каста, недавно получившая вожделенные персональные звания. Сегодня они сплотились ради одной цели: вышвырнуть вон зарвавшегося партийного выскочку.
Меня демонстративно усадили за отдельный небольшой стол сбоку от трибуны. Ощущение было такое, словно я нахожусь на показательном судилище, а мое место — скамья подсудимых.
В президиуме царило мрачное оживление. Нарком обороны Климент Ворошилов перебирал бумаги с подчеркнуто хмурым и озабоченным видом. Чуть в стороне от него, у самого края длинного стола, сидел Сталин. Вождь неторопливо, методично разминал папиросу «Герцеговина Флор», набивая табаком свою неизменную трубку. Лицо его представляло собой мрачную маску: на нем не отразилось ни единой эмоции, ни единого намека на то, чью сторону он сегодня займет. Но то, что он даже не посмотрел в мою сторону, не предвещало ничего хорошего.
Я бросил быстрый взгляд в зал, оценивая диспозицию. Иероним Уборевич, поблескивая стеклами очков, сидел в первом ряду, держась, как всегда, немного надменно и отчужденно. Его тонкое, аристократичное лицо выражало непроницаемое спокойствие интеллектуала. Рядом, по правую руку, сели беспокойно переглядывавшиеся Жуков и Конев. Мои вчерашние собеседники сидели напряженные, как взведенные пружины, готовые в любой момент вступить в бой. Но пока что право первого удара принадлежало нашим противникам.
Ворошилов коротко прокашлялся, постучал по графину с водой, призывая зал к тишине, и открыл расширенное заседание Военного совета. Не тратя времени на долгие вступления, он сразу же предоставил слово начальнику Генерального штаба РККА.
Александр Ильич Егоров тяжело поднялся из-за стола и прошел к трибуне. Авторитетный, убеленный сединами военный, он не стал брызгать слюной или срываться на крик. Напротив, начальник Генштаба говорил сухим, академическим, безжалостным языком приказов и директив, и от этого его удар получился по-настоящему страшным.
Начав с краткого разбора хаоса во время Белорусских маневров, Егоров очень быстро перешел к моей персоне. Он обвинил меня в беспрецедентном вмешательстве в оперативно-тактический ход учений.
— Товарищ Брежнев самочинно отменил утвержденный Генеральным штабом регламент маневров, — читал по бумажке Егоров, то и дело бросая на меня
