нарочито суровый взгляд. — Более того — товарищ проверяющий давал прямые указания командирам частей! Подменяя собой командование, он лично определял тактику участвующих в учениях войск прямо на поле боя.
По залу прокатился глухой, одобрительный гул. Командармы и комкоры согласно кивали. Влияние в войсках политорганов было давней болью комсостава РККА. Ноябрьская реформа военного управления, казалось, качнула чашу весов в их пользу: отныне комиссары стали «политруками», заместителями и помощниками командира. Но Егорову этого было мало — он мастерски подводил базу под модное в это время идеологическое обвинение, нажимая на самую больную мозоль Красной Армии.
— Напоминаю присутствующим, — начальник Генштаба повысил голос, перекрывая шум в зале, — что еще десять лет назад, второго марта 1925-го года, приказом Реввоенсовета СССР в нашей армии было введено строгое единоначалие. С этого момента командиры стали отвечать за все стороны деятельности своих подразделений, выполняя большую часть функций комиссаров. Сами же комиссары сохранились в войсках исключительно в качестве помощников командиров по политической части!
Егоров сделал театральную паузу, оперся руками о края трибуны и пророкотал так, будто наносил голосом сокрушительный удар:
— А что делает проверяющий из ЦК? Товарищ Брежнев грубо нарушает этот важнейший приказ! Он сознательно противопоставляет комиссаров командирам, и даже пытается поставить их над кадровыми командирами!
Зал буквально взорвался. С мест повскакивали командиры, кричали, аплодировали, возмущенно выкрикивая обвинения в анархизме и разрушении армейской дисциплины. Особенно усердствовали люди Гамарника и Якира.
Я сидел, стиснув зубы, и анализировал масштаб бедствия. Кажется, наезд на меня хорошо подготовлен и скоординирован. Военная верхушка верно почуяла, что я подбираюсь к ее епархии, и ничего хорошего от меня их не ждет. И вот, они подготовили ответный удар. Быстро! Впрочем, повод для обвинений найти нетрудно: любое нестандартное поведение в нашей системе легко извратить, сделать основанием для самых различных обвинений. Это только во время войны сразу видно, кто чего стоит. А сейчас надо славить партию, Сталина, и ни в чём не выделяться — и твое будущее будет обеспечено.
Сквозь гвалт я посмотрел на президиум. Сталин раскурил трубку и медленно выпустил густую струю сизого дыма. Сквозь это табачное марево его желтоватые, по-тигриному цепкие глаза внимательно изучали реакцию зала.
Едва начальник Генштаба сошел с трибуны, как зал одобрительно загудел. Ворошилов, выдержав паузу, предоставил слово начальнику Политуправления РККА Яну Борисовичу Гамарнику.
Атака пошла с другого фланга. Гамарник, поправив очки, обрушился на меня с позиции партийной этики.
— Товарищ Брежнев своим волюнтаризмом растоптал авторитет политических работников на местах! — гневно вещал он. — Отмена политзанятий на марше, пренебрежение воспитательной работой — это прямой удар по боевому духу бойцов. Вмешательство гражданского функционера, пусть даже и с мандатом ЦК, в сугубо военные дела дискредитирует саму суть партийного контроля, превращая его в анархию!
Его тут же горячо поддержал с места командующий Киевским округом Иона Якир. Вскочив, он принялся быстро говорить, отчаянно при этом жестикулируя:
— Армия — это сложнейший, тонко настроенный механизм! Его нельзя ломать об колено ради сомнительных тактических экспериментов одного проверяющего!
Зал ревел, распаляя сам себя. И тут к трибуне неспешно, с легкой вальяжностью уверенного в себе человека, подошел заместитель Наркома обороны Михаил Николаевич Тухачевский. Гул мгновенно стих. Окинув присутствующих холодным, чуть снобистским взглядом истинного аристократа военной науки, затем посмотрев на меня, он произнес:
— Я внимательно выслушал претензии к товарищу Брежневу, — голос Тухачевского звучал снисходительно, словно профессор отчитывал нерадивого первокурсника. — Проблема нашего проверяющего в том, что он — дилетант, ничего не понимающий в военном деле. Возможно, он почитал несколько иностранных военных журналов, но при этом все еще ничего не смыслит ни в оперативном искусстве, ни в теории глубокой операции. Вы, товарищ Брежнев, просто не представляете себе ни смысла, ни проблем современной войны, поскольку никогда ее не видели. В то время как мы здесь командовали армиями и фронтами, громили деникинцев и белополяков. Военное дело — это удел кадровых, специально обученных профессионалов. И партийным товарищам с их внезапными «озарениями» на командных пунктах не место.
Тухачевский сорвал аплодисменты. Что же, картина ясна: меня методично и старательно закатывали в асфальт. Но вот последняя фраза у вас, товарищ Тухачевский, была лишней. «Партийным товарищам не место» — такого нельзя говорить в присутствии товарища Сталина. Товарищ Сталин в сове время не последнюю роль играл под Царицыным, да и в Польскую кампанию не вылезал из штаба Юго-Западного фронта.
Пока я размышлял, место у трибуны решительно занял Иероним Уборевич. Выступал он в согласованном со мною ключе, и настроения в зале качнулись в другую сторону. Командарм Белорусского округа завел разговор по существу прошедших маневров.
— Товарищ Тухачевский весьма красноречиво рассуждает о теории глубоких операций, — спокойно и веско заговорил Уборевич, обводя зал уверенным взглядом. — Однако любая теория сильна лишь тогда, когда она подтверждается практикой. В Белорусском военном округе мы провели не просто очередные маневры по заранее расписанному шаблону чем до сих пор грешат некоторые соседние округа, а сложные, во многом экспериментальные учения. И при всей неоднозначности полученного опыта они оказались колоссально полезны. В ходе маневров вскрылись многие серьезные недоработки, которые при обычном, гладком течении дел так и остались бы невыявленными до начала настоящей войны.
Командарм сделал паузу, строгим взглядом заставив притихнуть начавших было шептаться командиров, и продолжил:
— Прежде всего, это касается организации переброски войск. Замечание товарища Брежнева о том, что на марше в первом эшелоне необходимо высылать сильную разведку и боевое охранение, а не тыловые службы и походные кухни, имели под собой железную практическую основу. Под Слуцком мы наглядно увидели, к чему приводит слепота на марше. Далее — тот факт, что наши танковые бригады до сих пор лишены собственной мобильной артиллерии сопровождения, а штатная артиллерия на марше катастрофически отстает от стрелковых частей — это тоже бесспорный факт, зафиксированный посредниками. Товарищ Брежнев не ломал учения, он заставил штабы столкнуться с реальными, а не бумажными проблемами управления, связи и взаимодействия родов войск. И вместо того, чтобы устраивать здесь судилище над проверяющим из ЦК, нам нужно детально изучить эти материалы. И учиться на собственных ошибках сейчас, пока нас не заставил это сделать реальный враг.
— Правильно говорит Иероним Петрович! — не дожидаясь очереди и даже не выходя к трибуне, прогудел из зала Жуков. Его тяжелый, раскатистый бас перекрыл зарождающийся ропот. — На бумаге у Генштаба всё, конечно, красиво! А в белорусской глине ваши распрекрасные маршевые колонны сгорели за полчаса
