пустыней.
— Они… того? — спросил я, кивнув на товар.
— Чего? — не понял мужик.
— Синие.
— А, это сорт такой, — отмахнулся торговец. — «Самаркандский сапфир». Сто граммов съешь — неделю спать не будешь. Килограмм съешь — вообще не проснёшься. Будешь брать?
— Я вообще-то уже не сплю, кажется, — сказал я. — Или сплю. Сам запутался.
— Тогда тем более бери, — обрадовался мужик. — Во сне всё полезно. Калории не считаются, фигура не портится. Вон, посмотри на него.
Он ткнул пальцем в сторону, где у прилавка с лепёшками стоял необъятных размеров мужчина в халате. Мужчина ел лепёшку, запивая её из огромной пиалы, и с каждым глотком становился всё больше. Буквально — я видел, как он раздувается, как воздушный шар.
— Абдулла, — пояснил торговец. — Третий год спит. Скоро через ворота не пролезет. Но ему нравится. Говорит, во сне можно себе позволить.
Абдулла откусил ещё кусок лепёшки и довольно улыбнулся.
Я зашагал дальше, лавируя между прилавками.
Торговали здесь всем. Золотом, тканями, специями, оружием, магическими артефактами, снами (да, я видел лавку с надписью «СНЫ ОПТОМ И В РОЗНИЦУ. ДОСТАВКА ДО ПОДУШКИ»), временем, воспоминаниями и даже тем, чему я не мог подобрать названия.
В одной из лавок сидел старик и продавал пустоту. Просто пустоту в стеклянных банках. На банках были этикетки: «Пустота космическая. Вакуум. Настоящий», «Пустота бытовая. Для заполнения пустых разговоров», «Пустота экзистенциальная. Дорого».
— Экзистенциальную за сколько возьмёте? — спросил старик, заметив мой взгляд. — Товар редкий, сам ловил.
— Где? — спросил я, чтобы поддержать разговор.
— В головах у философов, — старик понизил голос. — Они её производят в промышленных масштабах, сами не замечая. А я собираю. Перерабатываю. Фасую.
— И много наторговали?
— Да так, — старик махнул рукой. — На сны хватает. Я же здесь не по-настоящему. Сплю.
— А где по-настоящему?
— В Самарканде, — старик показал на окружающее. — Это сон. А настоящий Самарканд — там, — он махнул рукой куда-то за спину. — Или здесь. Я уже путаю.
Он вздохнул и отвернулся к своим банкам.
Я пошёл дальше.
Улочка вывела меня на площадь. В центре площади возвышался минарет. Только это был не просто минарет — это была башня, сложенная из часов. Тысячи, миллионы часов. Наручных, настенных, напольных, песочных, солнечных, даже огненных — я видел такие в музеях, где время измеряли сгоранием свечи.
Часы тикали. Все разом. И каждый показывал своё время.
На одних было три часа дня, на других — полночь, на третьих стрелки крутились как бешеные, на четвёртых стояли намертво.
— Башня Времени, — раздался голос сбоку.
Я обернулся. Рядом стоял человек в чалме, настолько длинной, что конец её волочился по земле и терялся где-то в переулке.
— Местная достопримечательность, — продолжил он. — Говорят, если собрать все часы мира в одном месте, время сойдёт с ума. Мы собрали.
— Зачем?
— А почему нет? — удивился человек. — Во сне можно всё.
Из переулка выбежала группа людей. Они гнались за своим хвостом. Буквально. У каждого из спины рос длинный пушистый хвост, и каждый пытался этот хвост поймать. Крутились на месте, падали, вставали, снова крутились.
— Кошачьи люди, — пояснил мой собеседник. — Им кажется, что если поймают хвост, то проснутся. Но не просыпаются. Потому что хвост — это часть их самих. Замкнутый круг.
Я посмотрел на башню. Часы тикали всё громче, и в этом тиканье мне начали слышаться слова.
«Тик-так-тик-так-ты-здесь-навсегда-тик-так-не-выйдешь-тик-так».
— Красиво поёте, — сказал я башне.
Часы обиженно замолчали.
— Не любит критику, — вздохнул человек в чалме. — Обидчивая.
Из-за башни выехал караван. Верблюды, нагруженные тюками, мерно покачивались, ступая по брусчатке. Погонщики в халатах что-то напевали. Я присмотрелся к тюкам. В каждом сидел человек.
— Что везёте? — спросил я у ближайшего погонщика.
— Сновидцев, — ответил тот. — Которые заснули слишком глубоко. Не могут проснуться. Мы их к Мулло возим.
— К кому?
— К Мулло-Сноходцу. Он их лечит.
— Лечит? Как?
— По-разному, — погонщик пожал плечами. — Кого будит, кого ещё глубже закапывает. Смотря сколько заплатят.
Один из тюков зашевелился, из него высунулась голова. Мужчина лет сорока, заспанный, с красными глазами.
— Ты тоже спишь? — спросил он меня.
— Похоже на то.
— Не высовывайся, — посоветовал он. — А то схватят и в тюк.
— Кто схватит?
— Мастера. Они тут всё контролируют. Базар, башню, караваны. Говорят, это их город.
Я хотел спросить подробнее, но погонщик дёрнул верёвку, и голова исчезла внутри тюка.
Караван проследовал дальше, скрывшись за поворотом.
— Много вас тут таких, — сказал человек в чалме. — Ходят, спрашивают. А ответы — вон они, — он кивнул на небо. — Видишь?
Я поднял голову.
На небе, среди облаков, висели буквы. Огромные, светящиеся, они складывались в слова. Только слова были незнакомые, то ли арабская вязь, то ли что-то древнее, забытое.
— Что там написано? — спросил я.
— А ты не знаешь? — удивился человек. — Это же твой сон. Ты должен знать.
— Я не знаю.
— Тогда не скажу, — он обиженно отвернулся и начал наматывать свою бесконечную чалму на руку.
Я огляделся.
Площадь жила своей жизнью. Дети гоняли мяч, сделанный из мыльных пузырей (мяч лопался, дети собирали его заново), старики сидели на скамейках и курили кальяны, из которых вместо дыма вылетали бабочки. Женщины в ярких платьях торговались с продавцами, покупая воздух (я видел, как одна из них протянула монетку, и торговец завязал в платок порцию ничего). Где-то играла музыка, но инструментов не было видно — мелодия лилась прямо из стен, из мостовой, из воздуха.
И вдруг я заметил кое-что странное.
Все эти люди — торговцы, покупатели, дети, старики, погонщики — они были немного прозрачными. Совсем чуть-чуть, на грани восприятия. Если не присматриваться, не видно. Но стоило сосредоточиться, и становилось ясно: сквозь них просвечивает фон.
Кроме меня.
Я был плотным. Настоящим. Как кусок гранита в мыльном пузыре.
— Гостиница, — сказал я вслух. — Мне нужна гостиница.
— Зачем? — спросил человек в чалме, уже успевший намотать половину своей бесконечности на руку.
— Поспать.
— Так ты и так спишь.
— Вот именно, — ответил я. — Хочу попробовать проснуться во сне. Говорят, так можно вырулить
