начнётся.
— Что начнётся?
Вместо ответа гном ткнул пальцем в потолок.
Я поднял голову.
Потолка не было. Там, где должен быть пластик или металл вагона, простиралось ночное небо, усыпанное звёздами. Огромная луна висела прямо над нами, такая близкая, что, казалось, можно дотянуться.
— Красиво, — сказал я.
— Ага, — согласился гном. — Дизайнеры постарались. В прошлом году ремонт делали, так всё небо прозрачным сделали. Говорят, бюджет освоили.
Поезд снова тронулся, и вместе с ним тронулись звёзды. Они поплыли назад, смазываясь в длинные светящиеся полосы. Кто-то из пассажиров зааплодировал.
— Пассажиры! — раздалось из динамиков. — Станция «Сновидения-2». Переход на линию «Бессознательного» и выход к морю фантазий. Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — «Лабиринт Морфея».
Двери закрылись, и вагон резко дёрнулся. Гном схватился за поручень, ящерица выронила шаурму, доберман пролаял что-то нечленораздельное.
— Давно пора этот участок ремонтировать, — проворчала старушка. — Каждый день трясёт. При Морфее такого не было.
— При ком? — переспросил я.
— При Морфее. Прежнем начальнике линии. Он порядок любил. А этого нового — Гипноса — разве начальником можно назвать? Мышь летучая, прости господи.
Я решил не уточнять, почему мышь летучая — это оскорбление.
Гном вдруг пододвинулся ближе, понизил голос:
— Слышь, новенький. Ты это, поосторожнее тут. Вопросы лишние не задавай. Вид у тебя подозрительный.
— Чем это я подозрительный?
— Слишком настоящий, — сказал гном. — Остальные вон, — он обвёл рукой вагон, — понарошку. Спят где-то там, — неопределённый жест в сторону, — а здесь ездят. А ты… от тебя реальностью разит за версту.
Он понюхал воздух, сморщился.
— Аж глаза щиплет.
Я принюхался к себе. Ничем особенным не пахло. Обычный я. Пот, пыль, немного крови с разодранных ладоней. Хотя, нет. Ладони давно зажили.
— И что мне делать? — спросил я.
— Не знаю, — пожал плечами гном. — Я тут вообще-то топоры точу. Это моя работа. Сплю и точу. Удобно: и делу время, и потехе час. А ты сам-то понял, что спишь?
— В том-то и дело, — сказал я. — То сплю, то не сплю. Порошок какой-то нюхнул. Говорят, божественная пыльца.
Гном присвистнул.
— Ну ты даёшь. Это же штука сильная. Её сам Гипнос варит. Говорят, после неё можно так глубоко нырнуть, что не вынырнешь.
— Мне уже говорили.
— И кто говорил?
— Мастера. Сонные.
Гном резко отодвинулся, едва не свалившись с лавки.
— Ты с ними дело имел? — голос его дрогнул. — Слышь, я ничего не знаю. Я тут вообще случайно. Топоры точу и всё.
— Да не бойся ты, — успокоил я. — Они мне вечность обещали. В конструкте.
— Вечность? — гном побледнел так, что даже борода стала казаться светлее. — Это надолго.
Поезд снова затормозил.
Двери открылись, и в тамбуре я увидел знакомую фигуру. Патекатль собственной персоной. Стоял, прислонившись к поручню, и улыбался.
— Прокатишься? — спросил он. — Дальше интереснее.
Гном вжался в лавку, закрыл лицо руками. Ящерица забилась под сиденье. Даже доберман перестал делать вид, что читает, и тихо заскулил.
— А если не хочу? — спросил я.
— Хочешь, — ответил Патекатль. — Очень хочешь. Просто ещё не знаешь об этом.
Я встал, чувствуя, как ноги сами несут меня к выходу. Сопротивляться этому движению было так же бесполезно, как пытаться остановить дыхание.
За дверями вагона простиралось поле. Бесконечное, до горизонта, заросшее маками. Цветы покачивались на ветру, и каждый мак, казалось, смотрел на меня, моргал алым глазом.
Патекатль шагнул в поле, поманил за собой.
— Идём. Вечность ждёт.
Я обернулся. Поезд стоял на месте, двери всё ещё открыты. Из вагона на меня смотрели десятки глаз. Гном, ящерица, старушка, доберман, рыцари, медуза Горгона, клоуны, щупальцевое нечто. Все молчали, затаив дыхание.
Потом двери закрылись, и поезд умчался в тоннель, оставив меня одного на краю бескрайнего макового поля.
— Что дальше? — спросил я.
Патекатль указал на далёкие то ли руины, то ли остатки крепостной стены, то ли фундамент древнего сооружения. И растаял в воздухе.
Я сделал шаг, потом другой. Маки расступались передо мной, будто живые, и тут же смыкались за спиной, отрезая путь назад. Через минуту я уже не видел ни тоннеля, ни рельсов, ни даже намёка на то, что здесь когда-либо проходила железная дорога.
Только маки.
Бесконечные, красные, с чёрными сердцевинами-зрачками.
Они смотрели.
Всегда смотрели.
— Любопытные какие, — сказал я вслух, чтобы хоть что-то сказать.
Один мак качнулся особенно близко, и мне показалось, что я слышу шёпот. Неразборчивый, но настойчивый. Что-то вроде «сссюдааа» или «ссстой».
— Стою, — ответил я. — Дальше что?
Мак замолчал.
Я пошёл дальше.
Через некоторое время поле кончилось так же внезапно, как началось. Просто в какой-то момент я перешагнул невидимую границу, и цветы остались позади. А впереди…
Впереди был город.
Я остановился, пытаясь осмыслить увиденное.
Город был Самаркандом. То есть он был похож на Самарканд настолько, что сомнений не возникало. Бирюзовые купола мечетей, минареты, уходящие в небо, глиняные дувалы, узкие улочки, уводящие в лабиринт старого города.
Но были нюансы.
Первый нюанс обнаружился сразу за невидимой границей поля. Здесь стоял указатель. Самый обычный, дорожный, синий, с белой надписью. На указателе значилось:
САМАРКАНД — 0 км
БУХАРА — 300 км (или 300 лет, смотря как повезёт)
ДО ЧИСТОГО ЧЕТВЕРГА — рукой подать
ДО ВЫХОДА ИЗ СНА — не пытайтесь, всё равно не выйдет
Ниже кто-то маркером приписал: «Здесь был Вася. 1985 год. Проснитесь, Вася, вас дома ждут». И чужим почерком ниже: «Не ждут. Я проверил. 1987 год».
Я почесал затылок и двинулся к городу.
Ворота, через которые полагалось входить, отсутствовали. Вместо них зиял проём, завешанный ковром. Ковёр был старый, пыльный, с выцветшим рисунком, на котором угадывались сцены охоты. Барсы терзали оленей, всадники стреляли из луков в барсов, пешие воины добивали всадников — в общем, полный сюр.
Я отодвинул ковёр и шагнул внутрь.
И оказался на базаре.
Шум, гам, крики, запахи — всё смешалось в единый вал, который обрушился на меня изо всех сил. Продавцы вопили, расхваливая товар, покупатели торговались, где-то играла музыка, где-то ревел ишак, где-то женщина громко бранилась на непонятном наречии.
— Помидоры! Помидоры! — орал мужик в тюбетейке. — Свежие, только с куста!
Я посмотрел на его лоток. Помидоры были синие. Ярко-синие, как небо над
