том, что воспоминание было выдернуто из позапрошлой жизни. А это означает, что Сонные Мастера поняли, с кем имеют дело. Они уже намекали, а я пропустил мимо ушей. Всё, что я знаю — формирует ландшафт этого сна.
— Что тебе нужно? — спросил я.
— Предупредить.
— О чём?
— Мастера не те, за кого себя выдают. Они — тоже пешки. Фигуры на доске. Игроки сидят глубже. Намного глубже.
— Кто?
Старое лицо на миг исказилось — боль, страх, отчаяние. Потом исчезло, став спокойным, как у статуи.
— Узнаешь, если доживёшь. А сейчас — просыпайся.
Он толкнул меня в грудь.
Я полетел в чёрную воду, в ледяной кипяток, в бездну без дна и берегов. Воздух кончился, лёгкие горели, я задыхался, барахтался, пытался выплыть, но тьма тянула вниз, вниз, вниз…
Я открыл глаза.
Надо мной был потолок. Тот самый, в квартире посредника. Я лежал на полу, скорчившись во мраке. Рядом валялся пустой конверт.
За окном светало.
В ушах звенела тишина.
Глава 27
Я сел, прислушался к ощущениям.
Голова раскалывалась.
Комната была погружена во мрак, единственным источником света служил фонарь за окном. Ну, и небо. Звёзды поблекли, луна едва просматривалась.
Повернув голову, я увидел на кровати посредника.
Мужик спал.
Нашарив левой рукой рюкзак, я подтянул его к себе. Хоть убейте, не помню, когда его снял. Расстегнув «молнию», начал проверять содержимое. Кусаригама, кошелёк, прибор ночного видения — всё на месте.
А что с кромсателем?
Цилиндр закатился под кровать, и я потратил определённые усилия, чтобы до него добраться. Проверил работу, выдвинув клинок. Убрал в чехол и выпрямился.
Голова закружилась.
Упёршись ладонью в стену, я постоял несколько минут, наблюдая за растекающимися по сетчатке чёрными пятнами. Когда немного полегчало, вышел на балкон.
Город спал.
По улице никто не ходил.
И единственной машиной, которую я заметил на противоположной стороне улицы, был автоморф Каримова. Я узнал его сразу, потому что эту модель Лука выбирал постоянно.
В глубине души затеплилась надежда.
Добрый Эх внизу, вещи в рюкзаке.
Остаётся проверить ещё одну деталь.
Оля?
Поначалу я решил, что телепатический запрос ушёл в пустоту.
Но потом прозвучало:
Я на связи, ваше благородие.
Опять ты со своим благородием. Долго не получалось со мной поговорить?
Всю ночь. Паша хотел отправить Мусаева, но передумал. Он всё делает по приказу, а вы молчали.
Так, ясно. Передай Каримову, что я сейчас спущусь.
Принято.
И прыгунов сюда. Пусть вынесут лежащее тело и запихнут к нам в автоморф.
Будет исполнено.
Пока всё шло нормально.
Оказавшись на улице, я неспешно направился к машине. Добрый Эх всё затонировал и понять, что происходит внутри, было невозможно.
Приблизившись к автоморфу, я постучал в боковое стекло.
Дверь со щелчком открылась.
Заглянув внутрь, я убедился, что Лука на месте. Да и Хорвен никуда не делась — парила в задней части салона.
— Наконец-то! — обрадовался каббалист. — Ты куда запропастился?
Я сел в пассажирское кресло и захлопнул дверь.
— Долго рассказывать.
— А у нас времени хватает, — улыбнулся Каримов.
Нехорошо так улыбнулся.
Я послал мысленный запрос гончей, но ответа не получил.
Салон автомобиля смазался от скорости, а я рухнул в бездну. Даже пикнуть не успел. Падение растянулось на несколько долгих секунд, и я уж решил, что сейчас разобьюсь, но не судьба.
Реальность сложилась в новую картинку.
До моего слуха донёсся грохот железнодорожного состава.
Охренеть. Я сидел в вагоне метро, за окнами чернел тоннель, а вокруг сидели весьма неоднозначные персонажи. Читающий «Таймс» джентльмен в старомодном котелке. Гигантская ящерица с шаурмой в лапе. Гном, деловито натачивающий лезвие своего топора. Доберман в очках. Старушка в костюме человека-паука.
Картина Репина «Приплыли».
Поезд качнуло, и старушка в костюме человека-паука ткнула меня в бок острым локтем.
— Молодой человек, вы выходите? — прошамкала она.
— Не знаю, — честно ответил я. — А куда мы едем?
— Как куда? В центр. На работу.
— На какую работу?
Она посмотрела на меня с подозрением, поправила маску, съехавшую на глаза.
— Слыхала я эти разговорчики. Молодёжь совсем обленилась. Я в вашем возрасте знаете как пахала? Паутину мотала с пяти утра до одиннадцати ночи. А теперь — не знаю, куда едем. Стыдно.
Ящерица через проход оторвалась от шаурмы, плотоядно облизнулась и уставилась на меня немигающим рептильным взглядом.
— Чего вылупилась? — спросил я.
— Вкусно пахнешь, — ответила она. Голос у ящерицы был низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой. — Людьми пахнешь. Настоящими.
— А ты, значит, ненастоящая?
Ящерица обиженно отвернулась и принялась сосредоточенно жевать шаурму. Из пасти вывалился кусок мяса, упал на пол, мгновенно исчез в темноте под сиденьем. Оттуда донеслось чавканье.
Гном перестал точить топор, внимательно посмотрел на меня.
— Ты новенький? — спросил он.
— В каком смысле?
— В прямом. Не местный. Я всех местных знаю. Грымза вон, — он кивнул на старушку, — тридцать лет ездит. Дракоша, — кивок в сторону ящерицы, — вообще с открытия линии. Пёс в очках — профессор, каждое утро на лекции катается. А тебя первый раз вижу.
Я присмотрелся к доберману. Пёс действительно сидел с важным видом, положив лапу на кожаную сумку, и делал вид, что читает газету. Очки держались на носу криво, но, кажется, это его не смущало.
— Я вообще-то в Никосии был, — сказал я. — Только что.
— Где? — переспросил гном.
— На Кипре.
Гном переглянулся с ящерицей. Та пожала плечами — насколько вообще плечами могут пожать существа без чётко выраженной плечевой кости.
— Не знаю такой станции, — сказал гном. — Кольцевая? Ветка на Сокольники?
— Другая страна, — пояснил я. — Государство.
— А-а-а, — протянул гном. — Ты, значит, из дальнего зарубежья. Бывает. У нас тут тоже недавно один из Канады приехал. Всё удивлялся, почему у нас метро ходит, а не лоси. Говорил, у них там лоси вместо метро. Я сначала не верил, а потом думаю — мало ли.
Поезд затормозил, двери открылись. В вагон ввалилась толпа. Рыцари в доспехах, женщина с головой медузы Горгоны (змеи шевелились, шипели, пытались кусать соседей), три клоуна с непомерно длинными носами и существо, которое я постеснялся разглядывать, потому что оно состояло из одних щупалец и глаз.
Гном ловко задвинул топор под лавку, чтобы никого не задеть.
— Час пик, — объяснил он. — Сейчас
