контроль и почти преуспевает. — У тебя на плече… грызун. В обуви. И он только что… критиковал выбор нашего дивана?
— Не грызун! — Фырк вспыхнул с такой скоростью, с какой вспыхивают обиженные дети и оскорблённые генералы. — Дух-хранитель высшего порядка! Астральная сущность с трёхсотлетним стажем! Ну, временно в отпуске по состоянию здоровья, но это не повод для фамильярности! И да, диван из экокожи — это пошлость, Вероника.
— Фырк, — сказал я.
— Что? Я просто высказываю экспертное мнение по вопросу интерьера! Три века наблюдений за человеческим бытом дают мне определённую квалификацию!
Голоса привлекли внимание. Коридор вечернего Диагностического центра, обычно пустой и тихий в это время, начал оживать. Из ординаторской выглянул Тарасов. За ним — Зиновьева с планшетом. Из палаты Величко появился Семён, бледный, с кругами под глазами.
Тарасов среагировал первым. Он смотрел на Фырка, и в его взгляде работала система оценки угроз, отточенная годами в горячих точках.
— Командир, — произнёс Тарасов ровно. — Это что?
— Это кто, — поправил Фырк.
Зиновьева подошла ближе. Сняла очки, протёрла, надела обратно. Прищурилась, наклонив голову. Я видел, как её глаза пробегают по Фырку сверху вниз. Каждая деталь фиксировалась, классифицировалась, раскладывалась по полочкам.
— Аномалия, — произнесла Зиновьева вслух, и в её голосе было больше научного интереса, чем удивления. — Голосовой аппарат бурундука физиологически не приспособлен к артикуляции человеческой речи. Гортань слишком высоко, голосовые связки рудиментарны, резонаторные полости не те. Как он формирует шипящие и фрикативные? Это физически невозможно.
— Сашенька, — Фырк повернулся к Зиновьевой, — когда я жил в астральном теле, мне говорили, что летающий бурундук — тоже физически невозможен. Когда я таранил ментальный конструкт Архивариуса, мне говорили, что это энергетически невозможно. Когда я вцепился в рожу менталиста с ментальным бичом — мне бы сказали, что это суицидально невозможно, но я не спрашивал. Так что засунь свои фрикативные… куда-нибудь в методичку и прими как данность.
Зиновьева моргнула. Открыла рот. Закрыла. Записала что-то в планшет.
Семён стоял у стены и смотрел на Фырка с выражением человека, у которого за последние двое суток закончился лимит на потрясения. Рот приоткрыт, брови ушли вверх, перебинтованные руки безвольно повисли вдоль тела.
— Это… — начал он.
— Да, — сказал я.
— Он…
— Да.
— В кедах?
— Да, Семён. В кедах.
Я обвёл взглядом свою команду. Вероника — в тихом шоке, но держится. Тарасов — в боевой готовности, но без паники. Зиновьева — в научном экстазе, замаскированном под невозмутимость. Семён — на грани перезагрузки. Ордынская — у стены, краснеющая, смущённая и одновременно улыбающаяся, потому что она-то уже знала и провела с Фырком последние часы.
— Коллеги, — сказал я. — Глубокий вдох. Это Фырк. Мой фамильяр. Сущность астрального порядка, которая по неизвестной пока причине обрела физиологию. Он с нами. Он за нас. Более того — сегодня утром он спас четверых менталистов Серебряного на федеральной трассе, рискуя собственной жизнью. Вопросы анатомии, фонетики и зоологии оставим на потом. Сейчас — все по местам. Ника, — я повернулся к Веронике, — загляни в сестринскую, принеси печенье. Любое. Иначе он отгрызёт мне ухо, и это не фигура речи.
— Я бы не стал отгрызать, — возразил Фырк. — Обкусал бы слегка. По краешку. Для мотивации.
Вероника посмотрела на меня. В её глазах постепенно, как проявляющийся снимок, формировалось выражение, которое я знал и любил: «Ладно. Ладно, Разумовский. Я не понимаю, что происходит, но я тебе верю, и мы разберёмся». Она кивнула, развернулась и пошла по коридору — быстро, собранно, каблуки простучали ритмично, как метроном.
Команда расходилась. Ошарашенные, но дисциплинированные. Моя команда. Люди, которые привыкли к тому, что рядом с Ильёй Разумовским невозможное случается регулярно, и единственный способ выжить — принять это и работать дальше.
Кабинет. Закрытая дверь. Повёрнутый ключ.
Ворон по-прежнему сидел на спинке кресла, нахохленный, перебинтованный, с прижатым к телу крылом. При нашем появлении он приоткрыл один глаз, оценил компанию — Вероника с пачкой овсяного печенья, я, Фырк на моём плече — и снова закрыл.
Принял к сведению. Не удостоил комментария.
Фырк спрыгнул на стол.
Приземлился неуклюже — задние лапы подломились, он ткнулся мордой в стопку историй болезней и чихнул. Встал, отряхнулся, увидел печенье в руках Вероники и мгновенно утратил всякий интерес к чему бы то ни было, кроме еды.
Вероника положила пачку на стол, и Фырк набросился.
Он хватал печенье двумя передними лапами, подносил ко рту и грыз. Щёки раздувались. Крошки летели во все стороны: на стол, на истории болезней, на колени Вероники, которая села в кресло напротив и наблюдала за процессом.
Я дал ему минуту. Потом сфокусировал Сонар.
Луч вошёл в тело Фырка, и я увидел то, что видел утром, — но теперь без спешки, без тряски скорой и без адреналина, заливающего глаза.
Но вот того, что я искал, — не было.
Искры. Той самой синей, пульсирующей энергии, которая раньше заполняла Фырка от кончиков ушей до кончика хвоста. Которая делала его невесомым, полупрозрачным, способным проходить сквозь стены и летать без крыльев. Искры, которая была его сущностью.
Ноль.
Раньше Фырк для Сонара был сгустком чистого синего света. Сейчас передо мной был зверёк. Просто зверёк, из мяса и костей, с бьющимся сердцем и переваривающимся печеньем.
Я убрал Сонар. Откинулся на спинку стула. Потёр подбородок.
Фырк тем временем доел третье печенье и деловито двинулся по столу к кружке с остывшим кофе. Видимо, планировал сократить путь, потому что направился прямо сквозь неё по привычке.
Керамика встретила его безжалостно.
Фырк врезался носом в стенку кружки. Звонко. Кружка качнулась, кофе плеснул на стол, а бурундук отлетел назад, шлёпнулся на зад и схватился за морду обеими лапами.
— Больно!.. — выдохнул он. — Двуногий, я чувствую боль. Настоящую. Физическую. Тут, — он ткнул лапой в нос. — И холод чувствую. И тяжесть. Гравитацию. Меня к земле тянет, как мешок с картошкой. Раньше я летал! Я проходил сквозь стены! А сейчас я впечатался в кружку!
Он замолчал. Посмотрел на свои лапы.
— Я пустой внутри, — сказал Фырк тихо. И голос его изменился — ушла дерзость, ушёл сарказм, и осталось то, что прячется под ними у всех: страх. — Как будто кто-то вычерпал меня. Была Искра — нет Искры. Я же дух, Илья. Три сотни лет дух. А теперь я… что?
Ворон на спинке кресла шевельнулся. Открыл оба глаза. Посмотрел на Фырка, и во взгляде старой птицы мелькнуло сочувствие.
Я выдержал паузу. Дал Фырку прожить этот момент, не перебивая. Потом сел ровнее, сложил руки на столе и включил режим, в котором работал всегда — диагностика.
— Рассказывайте, —
