друга. — Я как раз вас искала. Тут такое дело…
Я смотрел на неё с нарастающим интересом. Ордынская краснела часто — при похвале, при критике, при любом повышенном внимании. Но это был другой румянец. Не смущение, а нечто среднее между виной и восторгом, как у ребёнка, который притащил домой бездомного котёнка и не знает, похвалят его или отругают.
— Лена, — сказал я, — что слу…
Я не договорил.
Потому что из-под копны волос Ордынской — из-за воротника халата, из того укромного пространства между шеей и тканью, где тепло и безопасно, — появилась маленькая рыжая морда.
Сначала — нос. Чёрный, блестящий, подрагивающий. Потом — усы, обломанные с одной стороны, но торчащие с другой. Потом — глаза.
Левый был всё ещё припухший, в ореоле жёлто-зелёного синяка, но уже приоткрывшийся, моргающий.
Фырк выбрался на плечо Ордынской.
Медленно, осторожно, подтягиваясь передними лапами и чуть припадая на правый бок, где под шерстью прятались три микроскопических стежка. Крошечные крылья были сложены плотно, хвост задран вверх для баланса.
Он уселся на плече Ордынской, обхватив задними лапами воротник, и обвёл нас взглядом.
Меня. Веронику. Коридор. Вечернее освещение. Весь этот мир, из которого его вырвали и в который он вернулся — побитый, зашитый, в кукольных кедах и абсолютно непоколебимый.
— А вот и наши голубки нарисовались! — произнёс Фырк. Вслух. Скрипучим, чуть сиплым, но донельзя довольным голоском, в котором каждая нота была знакомой, как мелодия, которую напеваешь, не замечая. — Выспался, соня? А я тут, между прочим, уже давно в форме. Обход сделал, пока ты храпел. Ворон спит. Величко стабилен. Лена мне кашу принесла. Овсяную. Без сахара, между прочим! Я ей говорю — Леночка, я ж никогда не питался. А последние дни только хлебными крошками и собственной гордостью, можно мне ложку мёда? Нет, говорит, вам нельзя, Илья Григорьевич не одобрит. Ты слышишь, двуногий? Она мне отказала в мёде! Твоим именем! Это тирания!
Он говорил, и я слушал, и внутри меня что-то, сжатое в тугой узел последнее время, наконец развязалось.
Я рассмеялся.
По-настоящему, от живота, так что Вероника вздрогнула, а Ордынская улыбнулась, и краска на её щеках из виноватой стала тёплой.
Я подставил ладонь.
Фырк посмотрел на неё, потом на меня, и в его глазах мелькнула нежность существа, которое нашло своего человека.
Фырк перебрался на мою руку. Кряхтя, прихрамывая, цепляясь коготками за рукав халата. Побежал вверх. По предплечью, по плечу, по воротнику и устроился на привычном месте, у шеи, в той ложбинке между ключицей и челюстью, где было тепло и откуда открывался обзор на весь мир.
Прижался всем телом, расставив лапки. Обнимал. Тепло разлилось у меня в груди. И радость.
Тёплый. Пушистый. Настоящий. Живой. Не тот бестелесный дух, что был раньше.
Сквозь ткань халата я чувствовал биение его сердца. Примерно двести ударов в минуту. И это биение было лучшим звуком, который я слышал за последнее время. Лучше любого кардиомонитора. Лучше любой музыки.
— Я тоже скучал, пушистый, — сказал я тихо, проведя пальцем по его здоровому боку. Шерсть под пальцем была жёсткой, колючей, совсем не призрачной. Настоящей. — Я тоже скучал.
Фырк фыркнул. Конечно, фыркнул — он был бы не он, если бы не фыркнул.
— Ещё бы ты не скучал, — пробормотал он, устраиваясь поудобнее. — Без меня ты, поди, совсем разложился. Диагнозы кто ставил? Шутки кто шутил? Кто тебя контролировал, чтоб ты глупостей не наделал?
— Справлялся.
— Плохо справлялся. Вон, осунулся весь. Щетина. Круги под глазами. Вид — как у бездомного. Кобрук тебе этого не говорила?
— Говорила.
— Умная женщина. Слушай её чаще.
И ткнулся мокрым носом мне в шею, от которого по коже побежали мурашки и стало щекотно.
Вероника стояла рядом.
Я повернулся к ней и увидел её лицо. Глаза широко раскрыты. Рот приоткрыт. Ладонь замерла у груди в жесте, который мог означать «ой» или «что» или «я сплю?». Она переводила взгляд с меня на Фырка и обратно — на говорящего бурундука в кукольных кедах, который сидел на моём плече, дерзил, фыркал и тыкался носом мне в шею. И не могла вымолвить ни слова.
Фырк повернул голову. Посмотрел на Веронику.
Я улыбнулся. Тепло, спокойно, с той уверенностью, которая появляется, когда две половины твоей жизни наконец оказываются в одном коридоре.
— Ника, познакомься, — сказал я. — Это Фырк.
Глава 2
Вероника не двигалась.
Стояла в коридоре, и я наблюдая за ее лицом видел как происходит работа. Рационализация. Попытка уложить увиденное в привычные рамки. Моргнула. Раз, другой, третий. Словно это могло перезагрузить картинку. Шаг назад, крошечный. Взгляд: на меня, на Фырка, снова на меня, снова на Фырка.
Фырк, разумеется, чувствовал себя на сцене.
Он расправил плечи (насколько это возможно для существа, у которого плечи шириной в два пальца), приподнял подбородок и принял позу, которую, видимо, считал величественной. Получилось скорее комично: побитый бурундук с заплывшим глазом, в грязных кедах и с торчащей на боку шерстью, восседающий на плече врача с видом императора на балконе.
И тут его новое, материальное тело напомнило о себе.
Задняя лапа — та, что в кеде, — дёрнулась вверх и яростно заскребла за ухом. Движение было настолько животным, настолько инстинктивным и далёким от всякого величия, что Фырк сам замер на полужесте, осознав, что только что сделал.
— Это… — начал он.
Не закончил, потому что санитарка проходила с ведром и из глубины коридора потянуло хлоркой. И Фырк чихнул. Громко, звонко, с таким отчаянным «Апчхи!», что его подбросило на моём плече, и он вцепился когтями в воротник, чтобы не свалиться.
— Будь здоров, — машинально сказала Вероника.
И тут же зажала рот ладонью, потому что осознала, что только что пожелала здоровья говорящему бурундуку.
— Спасибо, — ответил Фырк, шмыгнув носом. — Хлорка. Ненавижу. Раньше я её не чувствовал, а теперь у меня нос как у ищейки, и всё воняет. Всё! Линолеум воняет, антисептик воняет, твой халат, двуногий, воняет отдельно и персонально, потому что ты в нём уже вторые сутки. И ещё я голодный. Чудовищно, непристойно, позорно голодный. У вас есть орехи? Хотя бы сыр? У меня метаболизм — как у колибри, мне нужно есть каждые три часа, иначе я начну грызть вашу мебель. Это не угроза, это медицинский факт. Проблема в том, что ваш диван, скорее всего, невкусный.
Вероника опустила руку от рта. Посмотрела на меня. Посмотрела на Фырка. Сглотнула.
— Илья, — произнесла она, и голос её звучал так, как звучит голос человека, который очень старается сохранить
