Лекарь Фамильяров. Том 2 - Александр Лиманский

Саня захлопнулся. Мгновенно, как книга, которую прихлопнули ладонью. Рот закрылся, плечи осели, и он отвернулся к окну, прижав ладонь к разбитой губе.

Водитель бросил взгляд в зеркало. Меланхоличный, профессиональный — взгляд человека, который за двенадцать часов смены видел в салоне своего такси и пьяные драки, и слёзы, и один раз, вероятно, роды. Избитый пассажир с секретного склада в его шкале неожиданностей занимал, пожалуй, место где-то между «облевал сиденье» и «забыл сумку».

Я сцепил пальцы на коленях и надавил, пока костяшки не побелели. Тремор рук утих. Медленно, неохотно, как зверь, которого уложили командой, но который ещё не решил, подчиняться ему или огрызнуться.

Такси свернуло на знакомую улицу. Впереди было приземистое здание с горящим окном. Мой Пет-пункт. Жёлтый свет в окне, тёплый и ровный, и я подумал, что Ксюша оставила лампу в приёмной, и от этой мысли стало немного легче.

— Здесь, шеф. Спасибо, — сказал я.

И расплатился. Щедро, с чаевыми — человек честно отработал двойной тариф, не задал ни одного вопроса и не тронулся с места, пока мы не вышли из здания. В нашем мире такая лояльность стоила дороже бензина.

Водитель принял купюры, кивнул и уехал. Красные огни растворились в дожде, и мы остались вдвоём на тротуаре перед клиникой.

Саня стоял, сгорбившись, засунув руки в карманы. Мокрый, помятый, с фингалом и распухшей губой — жалкое зрелище, если бы не глаза, в которых плескалось столько всего сразу, что разбирать по ингредиентам не хотелось. Стыд, благодарность, страх, облегчение — коктейль, после которого обычно или плачут, или начинают нести чушь.

— Мих…

— Внутрь, — оборвал я. — Промокнешь.

Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул.

Тёплый воздух ударил в лицо, и вместе с ним пришёл запах антисептика, травяного отвара и чего-то мягкого, шерстяного, пухлежуйного.

Ксюша сидела за столом. Спина прямая, плечи поднятые, руки стиснуты на рукоятке швабры, которую она держала не как уборочный инвентарь, а как боевой посох средневекового пехотинца.

Очки сползли на кончик носа, волосы выбились из хвоста, и на лице застыло выражение человека, который последние два часа провёл в аду ожидания — самой мучительной из всех разновидностей ада, потому что в нём нельзя ничего сделать, только сидеть и представлять худшее.

Она увидела нас. Швабра грохнулась на пол.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша вскочила, стул отъехал к стене. — Вы… вы живы! Вы оба!..

Она рванулась к нам и первым делом — я отметил это с тихим, тёплым удивлением — бросилась не ко мне, а к Сане. Обежала вокруг, остановилась перед ним, руки взлетели к его лицу.

— Ой! Бедненький! — пальцы зависли в сантиметре от фингала, не решаясь коснуться. — Тебя ранили! Лицо всё в крови! Я так переживала, думала, вас там убьют! Обоих!

Глаза за очками блестели, и голос дрожал, и она суетилась вокруг Сани, как молодая медсестра вокруг поступившего после аварии — осматривала ссадину над бровью, трогала разбитую скулу, причитала, и всё это было настолько искренне, настолько по-настоящему, что у меня на секунду сжалось в груди.

Двадцать лет. Девочка, которая две недели назад роняла стерильные лотки и путала дозировки. А сейчас ждала нас со шваброй наперевес, потому что другого оружия в клинике не нашлось.

Саня, разумеется, расцвёл.

Побитое лицо расправилось, плечи поехали назад, грудь надулась, и на разбитых губах проступила ухмылка — знакомая, самодовольная, та самая, с которой он рассказывал истории про «серьёзный движ» в компании впечатлительных слушателей.

— Да всё нормально, Ксюх! — голос стал на полтона ниже, гуще, и в нём зазвенела медь показного героизма. — Царапина, фигня. Мы там с Михой этих амбалов раскидали — ты бы видела! Они сами нас отпустили, просили только, чтобы мы ушли, реально! Двое здоровых бугаёв, гепарды боевые — а мы их вот так, — он щёлкнул пальцами и тут же скривился от боли в затёкшем запястье, — на раз-два.

Я стоял позади, стягивал промокший плащ и чувствовал, как на лице моём рождается выражение, знакомое каждому хирургу, который слышит, как пациент после операции рассказывает друзьям, что «да я вообще не боялся, подумаешь, наркоз».

Рука-лицо. Мысленное, но оглушительное.

«Мы раскидали». Мы. Парень, который два часа просидел привязанный к стулу хомутом и мог только моргать здоровым глазом, теперь «раскидывал амбалов». История трансформировалась прямо на глазах, обрастая подробностями, как снежный ком, катящийся с горы, и к утру, я не сомневался, в ней появятся мечи, взрывы и, возможно, летающий мотоцикл.

Ксюша слушала. Лицо менялось — плавно, как закат переходит в ночь. Тревога ушла, облегчение ушло, и на их место пришло что-то совсем другое. Глаза сузились. Брови сдвинулись. Губы сжались в тонкую линию, от которой у любого опытного мужчины сработал бы инстинкт самосохранения.

Саня, при всех своих талантах контрабандиста и раздолбая, опытным мужчиной не был. Он продолжал:

— И вот, представь, Ксюх, гепарды на меня летят, а я…

Пощёчина прозвучала как выстрел.

Звонкая, хлёсткая, точная — по здоровой щеке, потому что даже в гневе Ксюша не тронула сторону с фингалом. Ладонь маленькая, но приложилась с усердием, которого хватило бы на кошачий арахнид.

Саня отшатнулся. Рот раскрылся, глаза — тоже, и выражение мачо слетело с его лица, как шелуха от семечки.

— Ай! — он схватился за пылающую щёку. — За что⁈

— За Пухлю! — Ксюша стояла перед ним, руки уперты в бока, подбородок задран, и вся её невеликая фигура излучала праведное возмущение с интенсивностью, которой позавидовал бы Феликс в разгаре революционного манифеста. — Знаешь, сколько ему пережить пришлось из-за тебя⁈ Он дышать нормально не мог! Он от хлеба отказался — от хлеба, Саня! Пухлежуй! Который жрёт всё, что не прибито! А тут лежал и даже есть не хотел, потому что у него живот болел от твоей дурацкой капсулы! Идиот!

Каждое слово падало, как молоток на наковальню. Ксюша дышала тяжело, щёки раскраснелись, очки опять сползли, и она поправила их яростным жестом, который в другой ситуации выглядел бы комично, а сейчас добавлял ей грозности.

Я наблюдал. Молча, прислонившись к дверному косяку. Плащ, от которого по-прежнему несло ядерной смесью полыни, аммиака и мяты, висел на крючке, и запах медленно расползался по приёмной. Надо будет проветрить.

— Ксюш, — Саня попятился, выставив ладони, — ну подожди, ну я же не специально…

— Не специально⁈ — взвилась она. — Ты запихал в живот живому