на корзинку, потом на Екатерину.
— А у вас дрожжи есть?
Хозяйка подняла бровь.
— Есть. Что-то, печь собрался?
— Пирог, — сказал я. — Яблочный. Давно не пёк.
Она усмехнулась, открыла шкафчик и достала свёрток.
— Держи, пекарь, — затем сунула руку глубже. — Возьми тогда и корицу!
— Возьму, Екатерина! — заулыбался я. — Спасибо большое!
Мы вышли на улицу. Я нёс Боцмана, Мирель корзинку с яблоками, до портала оставалось несколько шагов.
— Владимир!
Я обернулся. На пороге стоял Бенжамин, в руке он держал яблоко. И вдруг, не говоря ни слова, парень резко швырнул его в меня.
Рефлекс сработал раньше, чем мозг, рука со щелчком поймала брошенный фрукт.
Мальчишка ухмыльнулся, а затем его губы растянулись в широкую дружескую улыбку. Я кивнул, он кивнул в ответ. Вражда закончилась.
Мы вошли в портал и очутились на своём острове с котом, яблоками, корицей, дрожжами и чертежами летательного футляра.
После обжитого маяка семьи Михаила, похожего скорее на подмосковную дачу, здесь казалось особенно пусто, аскетично и по-холостяцки неуютно, всё завалено корабельным инвентарём.
Но это мой маяк, подведём итоги лет этак через тридцать.
Я разжёг печь. Боцман, которого я наконец отпустил, обошёл кухню по периметру, понюхал углы, с тяжёлым вздохом рухнул у камина, уткнулся мордой в лапы и уставился в огонь.
— Скучает, — сказала Мирель. Она всё ещё держала корзинку с яблоками, прижимая её к груди, как сокровище.
— По белой кошке, — кивнул я. — Успел влюбиться за час.
— Быстро он.
Я достал миску, насыпал в неё горкой муку, сделал углубление, развёл дрожжи в тёплой воде, добавил щепотку сахара и оставил на несколько минут, дав им время начать работать. Потом принялся руками месить тесто, пока оно не собралось в упругий комок.
— Готово, — накрыл миску полотенцем и поставил поближе к печке. — Теперь ждать, пока поднимется.
Мирель села за стол, высыпала яблоки из корзинки. Взяла одно, повертела в руках, то и дело принюхиваясь к его свежему аромату.
— А долго ждать?
— Не знаю, будем поглядывать.
Я сел напротив. Уютную тишину дополняло мурчание Боцмана.
— Знаешь, — сказал я, — Бенжамин вроде неплохой парень.
Мирель фыркнула.
— Неплохой? Он слишком много из себя строит, у меня руки чесались ему всыпать.
— Заметил, — мои губы растянулись в улыбке.
— Серьёзно! Я понимаю, он изобретатель, но можно же без показухи! — она надкусила яблоко, сощурив глаза. — Если ты забыл, он, между прочим, пытался тебя убить.
— Да вовсе и не пытался, — отмахнулся я. — Он молодой, а молодые всегда горячие.
— А ты в молодости тоже был таким?
— Ещё хуже.
Мирель не поверила, но спорить не стала.
— Давай-ка очистим яблоки от кожуры, так надо для запекания. Сможешь?
Мирель кивнула, взяла в одну руку нож, в другую яблоко и принялась чистить.
С первого же её движения стало ясно, что яблокам крупно не повезло, русалка срезала кожуру вместе с толстым слоем мякоти. — Э, нет, так ты нас без начинки оставишь. Давай покажу, — я взял у неё нож и яблоко. — Смотри. Нож ставишь под углом и срезаешь кожуру тонкой полоской. Не дави сильно, просто веди.
Я провёл лезвием, и золотистая полупрозрачная лента упала на стол. Мирель нахмурилась, взяла яблоко и сосредоточенно принялась за дело, от напряжения чуть высунув язык. У неё получилось уже лучше, тоньше, но всё равно неровно.
— А кожуру можно есть, — сказал я, подцепил ленту и отправил в рот.
Она посмотрела на меня, потом на обрезки и тоже взяла блестящую полоску.
Прожевав, удивилась: — И правда вкусно!
— В яблоке всё вкусно, — сказал я. — Конечно, кроме червяка и вот этих семечек, они горькие.
Мирель усмехнулась, взялась за следующее яблоко. Шкурки полетели одна за другой, и тут…
— Ай! — русалка слегка дернулась, но не выпустила ни нож, ни яблоко.
— Что такое?
— Порезалась!
На пальце выступила капля крови. Мирель смотрела на неё с досадой, но без страха. Воин, привыкший к ранам.
— Вот и ещё одна человеческая метка, — сказала она с иронией. — Отец расстроится.
Я усмехнулся, достал бинт и перекись. Обработав, замотал палец толсто, надёжно, как учили.
— Готово!
Она посмотрела на забинтованный палец, пошевелила им, снова взяла нож.
— Теперь неудобно резать, — расстроенно буркнула девушка.
— Значит, будешь командовать, — ободряюще улыбнулся ей. — А я резать.
Быстренько дочистил оставшиеся яблоки, Мирель сидела рядом и молча наблюдала.
Тесто как раз подошло. Я снял полотенце, и кухню наполнил запах перебродивших дрожжей и муки.
— Э-э-э, — поморщился я, обминая тесто. — Липнет к рукам, не люблю это.
Обильно присыпал стол мукой, выложил тесто и раскатал. Мирель помогала укладывать яблоки, старательно размещая рядом тонкие дольки. Я посыпал все сахаром и корицей, а потом вспомнил про грецкие орехи. Быстро расколов и измельчив несколько штук, посыпал крошкой сверху.
— А это что? — удивилась Мирель.
— Орехи, они с яблоками прекрасно сочетаются, — сказал я. — Сама потом увидишь.
Пока Мирель вертела в руках и обнюхивала закрытый грецкий орех, защипнул края нашего пирога и поставил в раскаленную печь.
— Теперь только ждать, — сказал я, закрывая заслонку.
Мы сидели на кухне. За окном стемнело. Боцман по-прежнему лежал у печи, но уже не вздыхал, задремал. Мирель разглядывала забинтованный палец, явно гордясь своим «боевым» ранением.
— Когда сделаешь костюм, — сказала она, — я тоже смогу летать?
— Обязательно, — ответил я — Но сначала попробуем пирог.
Запах яблок и корицы растекался по маяку, наконец-то здесь пахло не рыбой и такелажем, а домом.
Пирог остывал на столе. Сверху золотистая корочка, в разрезе виднелись тёмные яблочные дольки вперемешку с кусочками грецкого ореха. Ароматный, возбуждающий аппетит пар поднимался к потолку и оседал на окнах.
Мирель смотрела на свой кусок так, будто он мог сбежать.
— Ну, давай, — сказал я. — Не укусит.
Она отломила вилкой край, положила в рот и зажмурилась.
— Там… — она пошевелила вилкой в воздухе, подбирая слово. — Там вот эти яблоки, а потом эта штука ароматная, но горькая…
— Корица, — подсказал я. — Она связывает.
— Корица, — повторила русалка, будто пробуя слово на вкус. — И этот вот… — она показала на скорлупу.
— Орех.
— Точно! Он странный, но все вместе такое теплое, будто обнимает тебя.
Она отломила ещё кусок.
— А сверху корочка. Она хрустит, но не как орех, и сладкая.
— Сахар, — сказал я. — он карамелизируется в печи.
— Ка-ма-ри-ли-зи-руе-ца, — Мирель с трудом выговорила незнакомое слово и улыбнулась. — Ты много знаешь слов, смотритель.
— Я старый, — сказал я. — Мне положено.
Мы наслаждались пирогом в тишине. Без запаха рыбы так и не обошлось, ведь Боцману пирог не положен, поэтому сквозь густой корично-яблочный аромат пробивался тонкий и противный запашок размороженной камбалы.
— Я пойду в океан, — сказала русалка. — Кулон
