— это важнейший пункт огромной транспортной артерии, которая со временем превратится в огромную сеть по всей нашей необъятной Родине.
— Возможно, так и будет однажды, — мне показалось, Климент Борисович едва сдержал смешок, но всё же остался серьёзен. — Мне отрадно, что вы так сердечно ратуете за это дело. Признаюсь… хотелось бы видеть столько же истовых стремлений и в некоторых других работниках.
— Возможно, для меня отчасти дело и в том, мой близкий человек отдал жизнь за эту станцию. И я не могу просто так бросить это место.
Лицо Толбузина переменилось: вся напускная строгость полностью слетела с него, оставив выражение сочувствующее и настороженное в равной степени.
— Заверяю, Пелагея Константиновна, в любой момент вы можете заходить, чтобы почтить память нашего всеми любимого Константина Аристарховича. Но прошу вас предупреждать о своём появлении, так как дела могут быть неотложными и требующими особого сосредоточения.
— И я о том же вам толкую, — стала понемногу наседать я. — На станции каждый день полно различных происшествий. И некоторые из них могут быть крайне серьёзны и разрушительны.
— Надеюсь, таковых будет поменьше…
— Не надейтесь, — отрезала я. — Это сложный и неблагодарный труд, требующий полной самоотдачи. А ещё компетентных знаний, коими, прошу заметить, обладают не все сотрудники.
Толбузин выпрямился в кресле и поджал губы:
— Вам не стоит беспокоиться, сударыня. В данный момент всё под контролем.
— Очень сомневаюсь, Климент Борисович. При всём уважении, вы здесь — человек новый, и лишь со временем освоитесь в полной мере.
— Это время наступит уже скоро.
Я отрицательно качнула головой:
— Работа на станции имеет тысячи нюансов. И до той поры, пока вы всё узнаете сами, позвольте находиться рядом и помогать практически.
Брови у начальника взмыли вверх, к седой курчавой шевелюре, а глаза округлились по пять копеек.
— Вы просите принять вас на службу?
— Неофициально, разумеется, — быстро добавила я, понимая, что даже мой отец, при всей своей любви, так и не отважился на подобный шаг. Что уж говорить о чужом человеке, пусть и лояльном к нашей семье? — Я смогу выступать в роли… Ну, скажем, независимого консультанта.
— Консультанта? — почти по слогам переспросил Толбузин, после чего положение его глаз и бровей ещё немного утрировалось. — Как вы себе это представляете, Пелагея Константиновна?
— Как и в прежние времена. Я постоянно бывала на станции и принимала участие в любых вопросах. Я знаю все подноготные этого дела от нюансов работы простых обходчиков, до закупочной части и расходов на содержание.
— Я наслышан о ваших талантах, — сдержанно признался Климент Борисович. — И не скрою, в какой-то мере восхищён подобной увлечённостью…
— Это не просто увлечённость, — с нажимом заметила я. — Это дело моей жизни. Как и жизни моего отца. Это то, что выбирают один раз и навсегда.
Глава 9.
Толбузин немного помолчал. Затем аккуратно почесал бороду, вздохнул.
— Пелагея Константиновна, позвольте говорить с вами откровенно?
— Иного разговора у нас с вами и не выйдет.
Он кивнул и продолжил:
— Уверен, вы нисколько не лукавите в искренности ваших чаяний. У вас имеются и личные, и даже крайне личные причины тяготеть к работе станции. Однако… этого недостаточно.
— Чего же мне не достаёт? — пытаясь держать себя в руках и не начать ругаться, я говорила чётко и медленно.
— К примеру, образования.
— Прошу меня простить, но у вашего сына его тоже не имеется.
Толбузин втянул воздух через ноздри — он тоже боролся с собой и старался не закипеть.
— А всё же образование у него есть.
— Ровно такое же, как и у меня, раз уж на то пошло.
— Вы были на домашнем обучении, насколько мне известно.
— Насколько мне известно, — парировала я в свою очередь, — для женщин доступно далеко не всё образование, в отличии от мужчин. Однако то, как именно получено образование — в стенах дома или в учебных аудиториях, не влияет на качество.
— Вот именно! — вспыхнул Климент Борисович. — Вот видите! Вы же сами всё понимаете! Вы — представительница прекрасного пола! Как можно доверить вам мужскую работу?!
Я еле удержалась, чтобы не сорваться и не повысить голос:
— Раньше ведь как-то справлялась, и мой отец мне полностью доверял…
— Ваш отец ныне пребывает с богом! — воскликнул начальник. — Царствие ему Небесное! И прошу, не держите обиды на меня, сударыня! Но то, о чём вы просите, в наименьшем случае… странно.
— В наименьшем? А что же в наибольшем случае? — я вперилась глазами в Толбузина и требовала ответа.
Он долго выдерживал мой взгляд, но затем потупился.
— В наибольшем случае просьба ваша возмутительна, — наконец признался он. — Вы требуете невозможного.
— Не требую, а предлагаю.
Он устало качнул головой:
— Не имею возможности принять ваше предложение. Прошу меня извинить, Пелагея Константиновна. У всего есть предел. И если ваш отец давал вам такие поблажки и следовал вашим прихотям, то я не имею права рисковать честью вверенной мне станции.
— Честью? — переспросила я, не веря своим ушам.
Толбузин поднял на меня затравленный взгляд:
— Пелагея Константиновна, да где же это видано, чтобы девица занималась подобными вещами? Хватает и того, о чём шепчутся за вашей спиной. Ума не приложу, как Константин Аристархович стерпел подобное… Однако я ему не судия. Ещё раз сердечно прошу меня простить. Ваш порыв по-своему благороден. И всё же моё слово окончательное.
— Но вы ведь ничего не теряете, — продолжала уверять я, хоть и понимала, что всё это бесполезно.
Как ни прискорбно в том признаваться, но Константину Аристарховичу действительно приходилось нелегко из-за того, что его дочь рвалась быть полезной в его деле. Наседали на него буквально все: и жена, и все родственники, и многие знакомые, а часто и незнакомые люди. Тула — небольшой город, где все про всех знают.
О «странностях» Пелагеи Васильевой давно судачили. Мой отец выдерживал натиск по двум причинам: ему особо некогда было собирать сплетни и с каждым встречным-поперечным обсуждать единственную дочь. И, кроме того, он любил меня всей душой. Ну, и ещё нуждался в помощнике. Наверное, он был бы рад, родись у него наследник мужского пола. Но получилось, как получилось. Да ещё неизвестно, к каким
