опираясь на трость, и смотрел куда-то вглубь парка.
— Здравия желаю, Валериан Владимирович, — негромко произнес я, подходя ближе. — Не слишком ли холодно для прогулок? Сыростью тянет.
Куйбышев медленно повернул голову. Его лицо в свете весеннего солнца казалось бледным, почти восковым, а взгляд — усталым, но всё же по-ленински острым.
— Неожиданная встреча! — голос его звучал глухо, с заметной одышкой. — Присаживайся, Леонид Ильич. Врачи велели дышать хвоей. Говорят, полезно для мотора…
— Здравия желаю, Валериан Владимирович, — негромко произнес я, подходя ближе. — Не поздно ли для прогулок? Сыростью тянет. Куйбышев медленно повернул голову. Его лицо в свете фонаря казалось бледным, почти восковым, а взгляд — усталым, но всё еще по-ленински острым. — А, наш неугомонный инспектор, — голос его звучал глухо, с заметной одышкой. — Присаживайся, Леонид Ильич. Врачи велели дышать хвоей. Говорят, полезно для мотора…
Я присел на край скамьи.
— Да, вам надо себя беречь. На вас же весь Госплан, можно сказать — вся индустрия страны.
Куйбышев горько усмехнулся и покрепче сжал набалдашник трости. — Уже понял. Знаешь, товарищ Брежнев, а ведь не так давно чуть на тот свет не отправился. Думал — всё, отвоевался старый большевик. Еле откачали.
Он замолчал, и я мысленно сопоставил факты. Где-то в тридцать пятом он должен был умереть от сердечной недостаточности. Но здесь он сидел передо мной. Да, похожи рассказы о врачах-отравителях все же имели под собой некоторую почву.
— Товарищ Киров мне сказал, что это не случайность…. — осторожно начал я.
— Говорят, так, — Куйбышев подался вперед, понизив голос. — Следователи Берзина раскопали такие бездны… Оказалось, мой лечащий врач, которого Ягода приставил, вместо сердечных капель потчевал меня солями бария. Понемногу, месяцами. Сердце стало барахлить, соли накапливались. Потом они планировали дать дозу строфантина. Обычное лекарство, но на фоне бария оно вызвало бы жесточайший приступ. И никакой экспертизе не подкопаться. Приступ и приступ. С кем угодно могло случиться.
Слушая его, я понимал: мое вмешательство в историю сработало на полную мощь. Убрав Ягоду раньше срока, я спас этого исполина, изменив весь баланс сил в Политбюро. Сталин, оказывается, не такой уж параноик — тут реально могут накормить чем угодно. Черт, надо бы и мне оглядываться. Слишком заметной фигурой я становлюсь.
Размышляя, я не забывал поддерживать светскую беседу с Куйбышевым.
— Считайте, второй день рождения, Валериан Владимирович!
— Твоя правда. Ладно, хватит об этом. Ты-то сам какими судьбами здесь в такой час?
— Стал вашим соседом. Вон за той просекой дачу строю, каркасную. Быстро, дешево, по-американски.
Куйбышев заинтересованно вскинул брови:
— Каркасную? Хорошее дело.
— Да, только как бы этот опыт распространить на всю страну? У нас же с жильем — сами знаете. Особенно в восточных районах.
Валериан Владимирович задумчиво покачал головой.
— Мысль здравая. Но где мы на всесоюзный масштаб столько леса и утеплителя возьмем?
— Ну, леса тут надо — чуть. А производство утеплителя надо налаживать! Шлака у нас — завались. Разве дело, что у нас на стройках Магнитки люди в землянках гниют?
— Не дело, товарищ Брежнев. Не дело, — подтвердил «принц Госплана».
— Кроме того, если жалко строевой лес — можно обойтись чем попроще. Вон, на лесопилках горы щепы и опилок просто сжигают. Если эту щепу минерализовать хлористым кальцием и смешать с цементом, мы получим арболит. Блоки легкие, теплые, пожаробезопасные. Мы сможем штамповать теплые дома прямо на стройках. Или, еще лучше — делать панели на домкомбинатах и собирать на стройках Это снимет колоссальное напряжение!
Куйбышев долго молчал, переваривая услышанное. В нем явно проснулся расчетливый хозяйственник.
— Арболит, говоришь… Слушай, Брежнев. Подготовь-ка мне к понедельнику записку по этому материалу. С расчетами и химией. Это серьезный разговор. Думаю, это можно пробить!
Он оперся на трость, собираясь встать. Я подхватил его под локоть.
— Сделаю, Валериан Владимирович. Но раз уж мы заговорили о делах… Мне нужна ваша помощь.
Куйбышев остановился, вопросительно глядя на меня.
— Мне нужна закрытая статистика по армейским складам и тыловому обеспечению РККА. Цифры списания топлива, потери амуниции, перерасход по сметам на военное строительство. Всё то, что Ворошилов прячет за грифом «секретно».
Глава Госплана прищурился.
— Решил пощупать армию за вымя? Знаешь ведь — Климент Ефремович за это голову оторвет.
— Армия — это бездонная бочка для нашей экономики, — жестко ответил я. — Уверен, там дикий бардак. Техника гниет под открытым небом, а деньги уходят в никуда. Чтобы доказать это Сталину, мне нужны ваши цифры. Голая фактура, против которой не попрешь.
Куйбышев долго смотрел мне в глаза, словно взвешивая решение. И, видимо, память о солях бария перевесила номенклатурную солидарность.
— Хорошо. Дам тебе цифры, — наконец произнес он. — Завтра к вечеру мой курьер завезет тебе сводку Комиссии советского контроля по военным округам. Почитаешь — волосы дыбом встанут. Используй это с умом, Леонид.
* * *
Возвращаясь в Москву, я раздумывал над следующим шагом. Итак, сводки по воровству и бесхозяйственности в тылах у меня будет. Но этого мало. Главный аргумент для Сталина — безопасность.
«Иосиф Виссарионович совсем по-другому отнесется к работе Главупра, если поймет, что в армии зрела измена», — думал я, привычно сжимая тонкий руль Студебеккера. — «Мне нужно доказать, что Политуправление РККА не просто работает из рук вон плохо, оно ослепло. Проглядело реальный заговор. А за фактами нужно идти к первоисточнику».
И, оказавшись в Москве, первым делом попросил Устинова устроить мне встречу с Яном Берзиным.
Здание НКВД встретило меня привычной, напряженной тишиной. Внешне ничего не говорило о том, что уже добрых полгода тут выжигали каленым железом аппарат Ягоды.
Кабинет наркома был огромен и мрачен. Ян Карлович Берзин, временно сменивший военную разведку на кресло главного чекиста страны, сидел за длинным столом, почти скрывшись за горами папок.
Кажется, память о нашем, довольно холодном расставании в прошлый раз, уже успела выветриться. По крайней мере, встретил он меня вежливо и ровно.
— Проходи, Леонид Ильич, — Берзин отложил карандаш и потер красные от недосыпа глаза. — Присаживайся. Уж извини, чай предлагать не буду — у меня тут в каждой папке по «сюрпризу» от Генриха Григорьевича. Видишь? — он показал на гору папок. — Обвинительное заключение готово. Скоро — в трибунал.
Я сел напротив, всем телом ощущая тяжелую, гнетущую атмосферу этого кабинета.
— Тяжелое наследство, Ян Карлович? — Не
