– Открой интернет и почитай, что история сохранила о ночи на 4 июня 42‑го года. В любом случае ты прав. Парни – герои. Хоть евреи. Мне тоже стыдно, что поддевал их при каждом удобном поводе.
Андрей встал, помог подняться к командиру и пошёл к выходу из гаража – в морозную ночь 2026‑го года.
* * *
ИНТЕРЛЮДИЯ
Из книги Артёма Драбкина «Партизаны и подпольщики»
Либерман Яков Наумович, ветеран подпольного движения минского гетто.
– Все погибли. Все наши, все мои друзья – Казинец, Миша Гебелев. И ещё много кто. Мы не были одной группой, их больше десятка, каждый знал всего нескольких товарищей. Кто‑то постоянно из гетто доносил немцам, надеясь выжить… Немцам верить нельзя. Никто не выжил из оставшихся! Мне удалось бежать, со мной Херш Смоляр, партизанили до 44‑го. Гебелева убили в августе, вскоре после первого восстания.
– Расскажите подробнее о событиях в ночь на 4 июня 1942‑го года.
– Я был там, верно. Акцию готовили другие, они должны были переправить двести человек детей и женщин через подземный ход за улицу Клары Цеткин, оттуда увести в леса. Хоть кого‑то спасали! Ты представь… В Минске перед войной всего‑то было тысяч двести жителей. А в гетто нагнали сотню тысяч! Со всей Белоруссии, часть из Польши. И уничтожали. Выходит, надо было перебить половину города! И сволочи справились. Одних только погромов гетто пережило – семь! Множество людей умерло просто от болезней и голода. Кого не скосили голод, хворобы и полицейская пуля, уехали в Тростенец. В крематорий. Да, про 4 июня… Наши дали бой. Откуда‑то достали два пулемёта, автоматы, гранаты.
– Вы участвовали?
– Непосредственно – нет. Моя ячейка только собрала эвакуируемых. Шли три моих дочки, старшая вела младших, жена‑то умерла в апреле… Мы вели их к кладбищу, как вдруг слышу – впереди выстрелы, со стороны Кларочки (улицы Клары Цеткин – прим. автора). Сзади лай собак, крики по‑нашему и по‑литовски. Всё, окружили. Мы врассыпную. А куда деться? Дома закрыты, ставни наглухо. Понятно – боятся. Я с дочками добежал до родни, стучусь: Циля, открывай! Она девочек впустила, а полицаи близко уже… Надо увести! В дом ворвутся – всех убьют! Бегу дальше, за мной собака, тёмный проулок, потом тупик… Вскарабкался на сарай, все руки в кровь ободрал, собаки внизу прыгают, лают… Вдруг голос слышу: «пойдзем, хлопцы, потым гэтага жыда дастанем». И ушли…
– А чем закончился бой у кладбища?
– Погибли, конечно, всё. Но и полицаев отправили в ад – много. А на следующий день был погром. Страшный. Мстили. Нас выволакивали из домов, избивали. По малейшему поводу и без повода стреляли – прямо в голову. Девок и молодых женщин насиловали прямо на улице, не стесняясь. Софу, старшую мою, красавицу – прямо на моих глазах! И застрелили… (плачет, прерывает рассказ)
– Немцы?
– И немцы. Но преимущественно – местные. И литовцы.
– Продолжайте. Если возможно.
– В погроме погибло ещё больше, чем в том бою, но нам, евреям гетто, всё равно путь был один… Мне минуло девяносто, и я тоже отправлюсь далеко‑далеко, где меня ждут Софа, Ривка, Сара – все три мои дочки, не пережившие 42‑й год. Звёздочки мои! Скоро мы будем вместе.
* * *
Восемнадцать обнажённых тел лежали на столах отдельно – в низком длинном бараке около гетто. Генрих Мюллер, привычный к осмотру трупов ещё со времён службы в криминальной полиции, натянул перчатки и приблизился к первому.
За окном слышались выстрелы, крики, плач, топот, звон стекла. Минская полиция предавалась любимому развлечению: еврейскому погрому.
– Герр группенфюрер! – поторопился чин из местного Гестапо, отобравший тела повстанцев и первым исследовавший их, после чего осмелился просить высокое начальство лично убедиться, что убившие свыше четырёх десятков минских полицейских – отнюдь не рядовые аборигены гетто. – Прошу заметить: хорошо питавшиеся, мускулистые. С отличными зубами, коротко стрижеными волосами, ухоженные. Высокого роста.
– И все – обрезанные, – обронил генерал. – Не местные, но евреи. Большинство убито попаданием в голову.
– Так точно! Секрет их живучести в особых кирасах из лёгкого, но чрезвычайно прочного сплава. Пробиваются только винтовочной пулей с близкого расстояния, осколки гранат отражают.
– Что ещё необычного?
– Нижнее бельё. Трусы, сорочки без пуговиц, они очень хорошего качества. Гимнастёрки, пилотки и штаны – обычные большевистские, только ни у кого ни знаков различия, ни звёздочек. Такие вполне могли остаться в гетто после драпа большевиков. Но нижнее…
– Понятно. Что ещё?
– Ни у одного нет при себе ни документов, ни чего бы то ни было личного. Пустые карманы! Папирос и спичек даже. Лишь у одного нашёл фотокарточку, тоже чрезвычайно качественную. Представьте, герр группенфюрер, цветную!
Край фотографии был заляпан кровью, но в целом она практически не пострадала. Была размером с почтовый конверт и действительно отличалась редкой сочностью красок. Даже в Гестапо пользовались обычной чёрно‑белой фотосъёмкой, цвет – невиданная роскошь.
Со снимка на немецкого генерала радостно таращилась типично еврейская семья – мужчина в пёстрой рубашке, баба в легкомысленно коротком платье и целый выводок из трёх маленьких поганцев. Фотограф запечатлел их на фоне моря, вплотную подступающего к городу с высокими зданиями, гораздо выше, чем любое в Германии, кроме, наверно, шпилей церквей.
– Вот и ответ, гауптштурмфюрер. Отвратительные твари, американские евреи, чтоб их… Только в Америке такое возможно. Это набережная Лос‑Анджелеса или Нью‑Йорка. Лишь американцы способны конкурировать с учёными Рейха в создании сплавов или строить абсурдно высокие небоскрёбы.
Но это не всё… Мюллер морщил лоб в предельном напряжении мысли, пытаясь понять, что это значит.
Военные США вряд ли отправят спецназ в гетто. Спасение нескольких сотен или тысяч евреев никак не повлияет на успех на поле боя. А вот тайные объединения сионистов вполне способны – чисто из национальной солидарности.
Генерал умолчал, что американское вмешательство объясняет и присутствие аппаратуры, обеспечивающей исчезновение людей и машин. К великому сожалению, захватить технику не удалось. Но в любом случае уничтожение группы американских евреев заставит их свернуть операции хотя бы на время, это – чувствительный удар по врагу.
– Похоронить падаль в общей яме. Дайте задание своим людям выяснить – как эти заокеанские выродки попали в гетто, быть может, здесь ещё есть такие. Поторопись! Скоро СД уничтожит гетто полностью, тем самым сотрёт нужную нам информацию. Все их кирасы доставить на мой самолёт, сегодня же улетаю в Берлин.
Он быстрым шагом покинул барак и направился к машине. Несмотря на одержанную победу, гетто его нервировало и раздражало. Казалось, даже слепые стены без окон смотрят ненавидящим взглядом, а то и взглядом через прицел… Нырнул в салон «мерседеса» с заметным облегчением.
В воздухе группенфюрер не отдыхал ни минуты, прокручивая в голове, в каком свете представить случившееся рейхсфюреру. Восстание в гетто, пусть малочисленное и тут же подавленное полицией, всё равно событие достаточное, чтоб сведения дошли до Гиммлера. Каждая из служб припишет себе заслуги по укрощению расово неполноценных бунтовщиков.
А что Гестапо?
Когда «юнкерс» уже выпустил шасси и приступил к снижению, Мюллер принял окончательное решение не оповещать патрона об участии тайной полиции в подготовке облавы на американцев, стоит считать, что Гестапо Минска подключилось лишь на этапе расследования. Американский след тоже не имело смысла выпячивать, иначе начнутся упрёки: почему не задействованы силы СД и ваффен‑СС.
«Особый сплав» в кирасах евреев имеет какую‑то ценность, но в любом случае это оснащение для подразделений специальных операций, в массовом масштабе, особенно в условиях намечающегося дефицита цветных металлов, оно неприменимо. Поскольку Вермахт находится в заведомо выигрышной ситуации и вот‑вот дожмёт большевиков, вырвав доступ ко всем богатствам русской земли, пусть он использует своё преимущество обычным оружием, безо всяких чудесных диковинок, перегружающих экономику.
