и давящая тоска леса никуда не делась.
Горын промолчал.
Плач не стихал, а потому я стиснул зубы и припустил почти бегом.
Через пару минут выскочил из чащобы на небольшую опушку. Прогалина леса была столь же безрадостной и гнетущей. Жухлая уже трава тяжелым покрывалом стелилась по земле, грязные пятна коры, палых веток и, казалось, самого воздуха вызывали ощущение старости, умирания. Будто бы все вокруг покрылось едкой ржавчиной. И лишь одно яркое светлое пятно чужеродно и страшно смотрелось среди мрачного леса.
На низком, почти вросшем в землю пне сидела девочка.
Махонькая, хрупкая, в белом, чистом не по месту и легком не по погоде сарафанчике. Сидела, по-детски подобрав под себя ножки, обхватив их руками. Уткнулась личиком в коленки, так что я мог видеть только ее растрепанные русые волосы, и плакала.
Зная, что оборотничество детьми – это один из любимых мороков разного рода нечисти, я первым делом прислушался к своему чутью. Долго втягивал в себя хоть малейшие проявления Небыли, даже поводя носом, будто пес. Не мог, не хотел верить, но все же вынужден был признать: на пне сидела обычная девочка.
Человек.
– Ведун, – шепнул из-за пояса череп, – если это людская девчонка, то ее здесь оставили, ведун. Обрядовая она, не заблудилась. Вон как одета. Понимаешь, к чему я?
Я кивнул, не зная, видит ли Горын это.
– Понимаю. Значит, край леса не так далеко. Не стали бы ее везти так, чтобы самим потом не выбраться…
Я замолчал. Смотрел на плачущую и не замечавшую нас девочку.
Горын все понял верно.
– Вот только не говори мне, родное сердце, что ты решил обряд нарушить, в уклад вмешаться, а? Ты лучше меня понимаешь, кому ее привели. А судя по чахнувшему лесу, понимаешь зачем.
Я вновь кивнул. И молчал.
Череп невнятно, но очень витиевато выругался. Понял, что все его увещевания пропали даром.
Шагнув вперед, я тихо, чтобы не напугать, сказал:
– Добра тебе, дочка. Заблудилась?
Девчушка вздрогнула, разом подобралась и вскинула голову. На меня уставились два большущих серых глаза. Влажные от слез. Ребенок немного попятился, норовя вот-вот свалиться с пенька. Я примирительно поднял свободную руку и медленно, ласково, будто баюкая, добавил:
– Не бойся. Я ведун. Проходил мимо лесом, услышал твой плач. Пойдем, провожу до твоих мест. Хочешь, угощу сухариком?
С этими словами я, не отрывая взгляда от девочки, на ощупь полез в котомку, выудил оттуда кусок черствого хлеба и протянул своей новой знакомой.
Малышка осмелела, глаза ее стали подсыхать. Лишь остались на чумазом личике светлые бороздки от слез. Резко подавшись вперед, она выдернула у меня из рук гостинец и тут же взгромоздилась обратно на пень. Как зверек. Стала жадно чавкать, вгрызаясь в сухарь.
Видать, давно тут сидела, изголодалась. А меня кольнула мысль, что, проведя даже несколько часов в стылом лесу в одном лишь сарафанчике, она должна была бы трястись от холода. Но нет, сидит себе спокойно, даже щечки розовые.
Я еще раз прислушался к чутью.
Нет, ничего.
Подождав, пока ребенок расправится с угощением, я еще раз мягко сказал:
– Ну что, пойдем, провожу до твоего селения?
Девочка проглотила последний кусок и отрицательно покачала головой.
– Нельзя, дядька ведун. – Голосок у нее был звонкий, ровный. От прежнего горя не осталось и следа. – Меня лесу отдали, чтобы беды кончились. Тятя сказал, коль лесной народец меня примет, то замолвит он перед батюшкой-лешим словечко, перестанет он губить охотников да путников.
Малышка воздела пальчик вверх, на секунду задумалась и выпалила явно заученную чужую мысль:
– Так повелось, что коль гневается батюшка-леший, то надобно отдать ему дитя невинное. Примет то дитя лес, поделится своим ростком. И перестанет нести беду, вновь заживут в мире дубрава и люди.
Я только вздохнул. Сам от себя гнал я эти мысли, хотя знал, с первых же мгновений появления на полянке знал, что девчушка в жертву предназначена.
Подозревал я и кому. А как малая про росток сказала, так окончательно убедился.
Много ходит слухов среди людей про лембоев. Много выдуманного, да много и правдивого. Нечасто доводится встретить этих лесных жителей кому-то. Даже ведунам редко попадаются. Да и не чувствуем мы их, не ощущаем.
Потому как лембои – тоже люди.
Нужны любому лешему подручные, да не только небыльники, что каждый сам в своем кружении живет, а и те, кто за лесом следить будет. Там помогать, где самому батюшке недосуг. Вот и забирает себе леший детей, кто в лесу заблудился, в услужение пристраивает. А порой и селяне окрестные чад своих сами в чащу заводят. Иногда – чтобы лешего умилостивить, а порой и… лишний рот не всегда прокормить можно.
И становятся дети людские лесным народцем. Дарует каждому из них леший росток березовый, частичку духа своего. Неразлучны теперь ребенок и росток, вместе крепнут они, друг друга питают. Получает дитя части силы леса: ходит быстро да бесшумно, пути сокровенные знает. Говорят, что и колдовством обладает: с помощью ростка лембой может подчинять мелкую живность, зайчишку или ежика. Много тайн открывает дар лешего дитю лесному. Да только забирает память о прошлом, о происхождении своем. Не помнит больше себя ребенок, навсегда он теперь в услужении лешего, часть лесного народа.
И этой девочке тоже уготовили такую судьбу.
– Не лезь, Неждан, – вновь прошипел череп. – Идем себе, своих бед вдосталь.
И рассудком я был согласен с ним. Не мог я встать на сторону людей, потому как не мне судить, плохо иль хорошо ребенку, как лембоем становится, не знаю я, в тягость ли, в муку такое бытие. Разумом понимал, а все же сердце покоя не давало.
– Я попробую! – тихо, но твердо сказал я, обращаясь к черепу.
То, что мне ответил Горын, я бы не пересказал даже под угрозой пыток.
Мы шли быстро.
Я – широким уверенным шагом, девочка – частым топоточком, семеня и почти переходя на бег.
Мне не пришлось долго ее уговаривать: после угощения она прониклась ко мне так, как может только ребенок откликнуться на доброту. Достаточно было пообещать, что я сам поговорю с дедушкой-лешим и замолвлю слово перед родней, чтобы не заругали за ослушание.
Честно говоря, никакой умной затеи у меня не было, кроме как вытащить несчастное дитя из мрачного леса, а после вернуться и попробовать решить миром дело с лесной нечистью. И я прекрасно понимал, что эта мысль дурная, взбалмошная и, скорее всего, ни к чему хорошему не приведет.
Понимал и все же шагал вперед, крепко держа за
