с три короба. Мы с тобой не один день вместе, чай не чужие, вот ты мне скажи как на духу: что делать-то, ты знаешь?
Я потуже затянул веревки, проверяя, чтобы не вывалились из «веника» амулеты. Кивнул деловито.
– Знаю. Точнее… думаю, что знаю.
Череп вздохнул так громко и выразительно, что я всерьез поверил, что ему было куда набирать воздух.
– Чуры тебя побери, Неждан! Думает он. Седобор Мыслитель!
– Цыть, костяшка! – шикнул я на раскричавшегося спутника. – Когда-то рассказывали наставники, что у каждого большого старого леса есть Сердце. Место заповедное, тайное, такое, куда простому путнику даже в блуде не попасть. Там хранит леший свою силу, оттуда питает все свои владения, там вся его сущность и таится. А еще говорили мудрые люди, что коль найти Сердце леса, то…
Я замялся. Горын не торопил.
– Понимаешь, – чуть погодя продолжил я, – как лембои мне про лешего пришлого рассказали, так я понял, что надо попытаться помочь. Другого пути нет. Редко случается такое, когда вражда овладевает лесом, когда бьется он сам с собой. Безумен пришлый леший, жаждет он себя обезопасить, чтобы больше никогда лес не потерять, а потому коль поглотит он здешние места, то дальше пойдет. Все больше и больше надо будет ему, не остановится. А потому одна нам с тобой дорога: отыскать Сердце и… убить лес.
Горын настолько опешил, что только разевал костяную пасть, подпрыгивая черепушкой на пне. Не дожидаясь, пока он придет в себя, я продолжил:
– Не бойся, я не сошел с ума. Лучше тебя знаю, что не под силу никому убить лешего, коль сам не растворится в Небыли без владений. Лишь на миг мы убьем Сердце. Надеюсь…
Мой спутник очень долго и внимательно смотрел на меня дрожащими огоньками.
– Мы в дерьме, – наконец заключил он.
Мне нечего было ответить.
Я вновь притулил череп к ремням, вскинул самодельную «ведуху», шепнул наговор и медленно пошел вперед, в закручивающийся коридор прохода.
Такого я не видывал за всю свою жизнь. Хоть и доводилось иногда пользоваться «ведухами», но обычно все по мелочи, а потому таких троп я не сыскивал. Лес вокруг нас невообразимо изменился, будто выпали мы из серой стылой осени в сказочный подземный мир, полный самоцветов и тайных свечений. Все вокруг нас плыло в сиреневом тумане, ветви и стволы деревьев причудливо извивались, закручивались в спирали. Корни под ногами, словно живые, расползались прочь от тропинки. Кустарники и папоротники вдруг подскакивали вверх и спешно семенили в стороны на жиденьких темных корешках, как на десятках мелких ножек. Небо, такое низкое, что голые ветви вспарывали ему брюхо, сочилось розоватыми струями дыма. И парили, вихрясь, смерчи листьев, иголок и сушняка. Будто играясь, взвивались, хороводили вокруг диковинных стволов, ныряли в дупла, в которых искрились сотни желтых светляков.
В ушах гулко ухало сердце, потому как давящая тишина плотно обволакивала все вокруг. Ни хруста сухой ветки под ногой, ни скрежета коры.
Не знаю, сколько я шел так сквозь эту дурманящую пелену. Медленно, шатаясь, будто пьяный. Я даже не пытался понять, в какую сторону тянет «ведуха». Видел: бесполезно. А потому просто направлялся вслед за зовом самодельного поводыря и даже не сразу заметил, что сдвиги мира стали гораздо меньше, марево рассеялось и я стоял теперь на громадном выжженном и потемневшем пустыре. И вокруг была такая густая стена леса, что ни пройти, ни пролезть через нее не представлялось возможным. Казалось, подойди, попробуй сунуть руку между плетеными, будто девичьи косы, ветвями – не протиснуть и ладонь.
А посреди этого мрачного, измученного противостоянием леших пустыря возвышался дуб.
Был он так громаден, что и сотни людей недостало бы, чтобы обхватить его, взявшись за руки. Темная кора, будто броня, слоями защищала мощный ствол, густо покрытый лишайником. Кривые раскидистые ветви толщиной с хорошую ладью распластались во все стороны света. А внутри, в самом центре, там, где чернело провалом огромное дупло…
Гулкий удар.
Будто далекий гром, сотрясающий саму землю.
Тишина.
Долго, очень долго.
И вновь удар. Такой, что отдается под ногами дрожью недр.
Потрясенный, я не сразу пришел в себя. Ведь, положа руку на сердце, полагал я сказания о таком лишь прибаутками да быличками, что старые ведуны баяли нам после вечерней трапезы. Да и не ожидалось мне встать пред подобным величием. Веяло от раскидистой махины такой древностью, такой вечностью, что ощутил я себя лишь жалкой пылинкой-однодневкой. Подует ветер-время – и не останется даже памяти о горемычном ведуне, но останется стоять незыблемо громадный дуб.
Еще один тяжелый удар.
В трепете я робко шагнул вперед. Пора было вершить дело, коль взялся.
Потому что…
В дупле билось Сердце леса.
– Ну вот мы и пришли, черепушка, – нервно пошутил я, пытаясь сглотнуть пересохшим горлом.
Горын ничего не ответил.
Я копал.
Выдранной из бесполезной уже «ведухи» палкой, руками, походным ножиком. Я спешил изо всех сил, ибо не знал, как быстро учуют меня лешие. И очень надеялся, что так они увлечены своей борьбой, что не обратят внимания на ничтожного человечишку.
Дело шло туго. Земля меж громадных корней дуба была твердая, каменистая, изрытая странными пульсирующими жилами. Ветка быстро сломалась, а потому ковырял я коротким лезвием ножа, периодически выгребая землю ладонями. Руки мои, порядком уже ободранные, саднили десятками мелких ссадин, но я не обращал на это никакого внимания.
Наконец яма, достаточная для задумки, была готова, и я взял в руки череп. Горын блеснул на меня глазищами и нервно затараторил:
– Я не знаю, какой у тебя план, ведун, но мне это все не нравится. Не для того я отправился с тобой по белу свету, не для того оставил ягушку одну-одинешеньку, чтобы сгинуть тут. – Он клацал зубами, и я вдруг подумал, а не боится ли мой друг, усопший чур знает когда.
На миг Горын прервался и, почуяв недоброе, еще более встревоженно спросил:
– Ты что задумал, Неждан?
Я попытался улыбнуться.
– Рассказывали мудрые люди, что есть страшный ритуал, – говорил я тихо, вкрадчиво, – чтобы разрубить то, что связано, замешать то, что разделено, обновить старое, чтобы убить то, что вечно…
Руки мои разжались.
– Надо в землю-матушку закопать живое и неживое, смешать Быль и Небыль на миг.
Череп упал в яму.
– И если я прав, то остановится на миг Сердце леса. Исчезнет лишнее. И вновь ухнет новый удар в дупле дуба. Оживет, вернется лес. Вернется леший.
Уже провалившись на самое дно, Горын кричал:
– Какой? Какой, Пагуба тебя раздери, вернется?
– А это не так важно, – сказал я и
