в конец угодий лешего. Кусты и ветки сложились, сплелись, образовывая темный тоннель, внутри которого то и дело полыхали зеленые искры.
Я понадежнее подтянул ремни с Горыном, поправил котомку и шагнул следом за лесными людьми.
Бежит девочка через поле. Спешит домой, к любимым, к родным.
Бьется от волнения в груди маленькое сердечко. Тук-тук.
Трепещет на ветру белое платьишко, семенят босые перепачканные ноги.
Торопится девочка.
Долго бежит. Вот уж слышен людской гомон из-за края села. Можно уж различить манящий запах готовящейся стряпни, такой домашний, такой родной. Уже совсем скоро и обнимет она отца и мать, братьев и сестер.
Бежит девочка через поле, прижимает ладошки к груди.
Остановилась.
Бережно, будто ценность дорогую несла, подарок заветный, раскрыла кисти.
Смотрит в маленькую чашу, ручками образованную, улыбается нежно.
Там, меж детских пальчиков, приютился крохотный зеленоватый вьюнок, трепещет молодым единственным листочком, будто тянется к девочке.
Росток.
Смотрит с заботой девчушка на него, улыбается. А в глазах нет-нет да и промелькнет зеленая искра. Исчезнет.
Постояла девочка, сжала ладошки да и припустила пуще прежнего вперед.
К деревне.
Злыдни
Коль страхом твое вдруг наполнилось сердце,
На нас ты взгляни и смотри не дыша.
Поймешь, что у ветра, тела и страсти
Одна на троих душа.
«Колдуньи», Блуждающие огни
Я стоял на покатом холме, по пояс утонув в жухлом, но еще крепком высоком ковыле. Замер и, раскрыв рот от удивления, смотрел вдаль. Туда, где почти до самого горизонта простиралось поле.
Нет, не просто поле – Поле!
Невиданное, не похожее ни на что, раскинулось оно бескрайним бурым покрывалом. И несло от него гибелью неисчислимой. Безмолвное, страшное. Чем-то напоминало поле кромку Ржавых Степей: такой же океан волнующейся тихой травы, такое же давящее чувство незримой опасности. Напоминало, да не совсем: знал я каким-то тайным чутьем, что, в отличие от степи, не покажутся вдали вражьи разъезды, не принесут далекие ветра голодный вой кочевников и лошадиное ржание, не придет неведомый враг из-за дуги горизонта. Но от этого было ничуть не легче, потому что таила в себе многострадальная земля поля не меньше зла и отчаяния.
Так и стоял я, придавленный недобрыми чувствами.
– Не так уж и далеко было идти, – прервал молчание Горын, довольно клацая челюстью. За время нашего пути он изрядно повеселел, подозрительно быстро простив мне шальную выходку в Сердце леса. Думалось мне, что он уверен, будто помощью своей загладил вину прошлую и теперь мы с ним вновь были в расчете.
Череп едва заворочался на ремнях, видимо силясь получше разглядеть поле.
– Это и есть то самое Бранное Поле, про которое столько сказок сложено? – с пренебрежением буркнул он. – А говорили, что найти, да не найти к нему дорогу. А коль найти, то три пары лаптей стоптать.
– Я в сапогах, – зачем-то ответил я, лишь позже осознав всю глупость.
– А я без ножек, – хохотнул Горын и добавил: – Ладно, поле нашли. Что теперь делать-то?
Я пожал плечами. Ответа я не знал. Леший, понятно, ничего не ведал про дальнейший путь безымянного богатыря, и за благо было уже то, что сыскалась ниточка, где высматривать тропки к спасению Лады. Значит, будем искать.
Сняв с пояса своего спутника, я крепко насадил его на навершие походного посоха, чтобы черепушка мог лучше все видеть (да и разговаривать было так удобнее), и стал спускаться к полю.
Устроившись на самой верхушке палки, Горын довольно клацал зубами.
– Высоко сижу, далеко гляжу! – завопил череп, и эхо подхватило его хриплый грай, вскинуло, понесло над бурыми далями.
Мы уже довольно долго бродили среди бескрайнего поля, совершенно не понимая, что же мы ищем, и от скуки болтая о всяком. Под ногами в сухом разнотравье часто хрустело то, что на поверку оказывалось или ржавой, почти сгнившей бармицей [5], или куском нагрудника, или тем, что осталось от наруча.
– Чудное место, – в очередной раз удивился я. – И вроде про чащи те я знаю, где мы гостили. Тянутся они от Луковьего кряжа и до Апатьевых холмов. И коль на север нас лесной народец вывел, как леший указал, то должны были мы оказаться возле Татьего разъезда, что по левую руку от реки Россы. Бывал я в тех краях как-то.
Споткнувшись о торчащий из земли сгнивший обломок щита, я сбился, неслышно выругался.
– И шли мы на север два дня. Выйти должны были к границам княжьих владений, а там уж и до Сартополя рукой подать. – Я нагнулся, подобрал рыжую от ржи рукоять меча, повертел в руках да и положил обратно бережно. – И не было на том пути никакого поля.
– И все же мы здесь, – отозвался с палки череп, зыркая куда-то вдаль.
Я согласно кивнул. С этим было трудно спорить.
Еще какое-то время мы бесцельно ходили туда-сюда по бескрайним просторам гиблого поля, незаметно для себя уже порядком отдалившись от границ так, что тот холм, с которого я спускался не так давно, уже был еле различим.
– Нехорошее место, – поморщился я. – Чутье ведунское дергает постоянно. Оно и понятно вроде: с жизнью распрощалось здесь в битвах немало воинов, – а все одно тошно. Даже на поднятых погостах не так давит.
Горын хмыкнул:
– Сказал тоже! Сравнил погостик деревенский и Поле Бранное! Ты, Неждан, сказок не слушал? То ж не простое поле, где сошлись рати, порубали друг дружку да и улеглись в сыру землю. Говорят, что поле это в себя вбирало все места, что кровью ратной были омыты, вся ярость сражения, вся боль и страх смерти в бою, весь ужас за много веков многих битв впитались в недра. Так и появилось место это. Нигде оно и везде, потому и наткнуться на него случайно нельзя. Встретить его может только тот, кто знает, что́ ищет. Коль вывели дороги на поле по наказу лешего, значит, открылось оно нам.
Я слушал Горына, а сам с тревогой озирался по сторонам. Низкое небо вдали едва заметно начинало темнеть.
– Хорошая сказка, – проворчал я. – Но сдается мне, что нелишним было б найти что ищем и уйти отсюда до темноты. Не к добру на гибельном поле ночь коротать, а уж на таком и подавно.
Череп согласно брякнул, что-то явно хотел съязвить, но вдруг оборвал себя и завопил:
– Смотри, Неждан! Там, впереди, валун какой-то.
Зоркий Горын приметил что-то вдали среди частокола торчащих из земли по
