всему полю ржавых копий и стяговых древков. Приглядевшись в подступающих сумерках туда, куда пялился череп, я и вправду увидел темные очертания громадного камня. Странная махина была тут одна на много верст и явно неспроста, а потому, недолго думая, я заспешил вперед.
Под ногами то и дело хищно скрежетали доспехи.
Память и боль чужих битв.
Уже какое-то время я стоял, застыв в недоумении и глядя на громадину валуна, что возвышалась прямо передо мной. Только вблизи я понял, что это был не простой камень, а гигантских размеров шлем. Впрочем, был он уже почти весь покрыт мхом, а сам ушел в землю так, что наверху оставалась лишь вострая макушка. Страшно было представить, кому могло принадлежать такое наголовье. Но еще страшнее было подумать, что этот кто-то был внутри шлема. Погрязший навеки в земле…
От таких мыслей меня передернуло.
– А еще бают, будто породило поле чудище ужасное, – вдруг заговорил Горын, перейдя на шепот. – Громадная живая голова, страж поля. Знала ответы она на многие вопросы, да только нрав имела дурной. Губила всех пришлых, кто наведывался с интересом. Задавала загадки сложные. Коль отвечал на них путник, то получал ответ на свой вопрос. А коли нет, то убивала несчастного!
Я с недоумением посмотрел на Горына, который, впав в рассказнический экстаз, вещал с верхушки посоха.
– Это как «убивала»? Она ж голова. Из земли торчит. За уши зашел – и всех делов.
– Не копайся в преданиях! – обиженно проворчал Горын. – К тому же…
– К тому же, – со вздохом оборвал я его и кивнул на шлем, – страж этот нам уже не поможет ничем. Видать, его мы и искали. Сдается мне, Горын, что к башке ходил тот богатырь за вопросом, как царство Кощеево отыскать. Да только за века совсем ушла голова в землю, обратилась в камень бездыханный. И теперь нам опять…
Я не успел закончить свою печальную мысль, как вдруг над полем разнесся трубный тяжелый глас. От неожиданности и испуга я шарахнулся назад, споткнулся о торчащие бердыши и рухнул на землю.
Так и остался на седалище, уставившись на шлем и часто-часто моргая.
И было немудрено. Потому что голова заговорила:
– Кто потревожил меня, Расланея-ратника? Что надобно тебе, богатырь? – Громовой бас разлетался по полю, сотрясая эхом траву так, что заскрипели ржавые пики-копья.
– Это он тебя богатырем обозвал, – тихо хихикнул Горын, но я не обратил внимания на едкое замечание спутника. Я мог лишь сидеть разинув рот, не в силах выдавить ни слова.
А между тем шлем-валун продолжал басить:
– Знай же, богатырь, что не пройдешь ты, пока не поднесешь мне в дар припасы свои! И… – голос чуть замялся, – и кушак свой… и сапоги. Иначе смерть лютая тебе! Да! Смерть! У-у-у!
Я еще находился под впечатлением от происходящего, но во мне все больше разрастались сомнения. Теперь я видел, что и гигантская голова в шлеме не двигалась, и желания ее, мягко говоря, были странными.
Опять же, зачем громадной балде, одна верхушка шлема которой в два моих роста, сапоги и кушак? Носить будет, по полю щеголять?
Я мельком глянул на Горына. Судя по всему, он тоже разделял мое недоверие.
– Как «смерть»? – крикнул я, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. – Не по укладу такое, Расланей-ратник. Коль правдивы сказания, то прежде ты загадать должен мне загадку хитрую. Коль отвечу на нее, то дашь ответ на любой вопрос, а коль не угадаю, тогда в твоей я власти. Так?
Говоря это, я медленно двинулся к махине валуна.
– Т-так, – не очень уверенно пробасила голова. – Будь по-твоему. Но смотри, богатырь, коль не разгадаешь, то кушак и сапоги мои! Слушай же загадку.
Пока странный голос что-то ворчал, я украдкой двигался прямиком к голове. И с каждым шагом все больше улавливал присутствие нечисти. Но не такое, какое мог бы ожидать от громадной невиданной башки. То, что бередило чутье, было мелкое, суетливое, гадкое, хотя и ощущалось теперь особенно остро. Так бывало, когда небыльник полностью выпадал в Быль, выходя из своего кружения.
– Да, вот! – меж тем вещала голова. – Загадка моя такова: у кого три головы, три хвоста…
Я слушал загадку и аккуратно, чтобы ненароком не наступить на какую-нибудь ржавую железяку, обходил кругом шлем-валун.
– …много глаз… и… и сорок сороко́в зубов. Да. Зубов!
Еще шаг-другой, и я оказался с обратной стороны огромного наголовья. И теперь, уперев руку в бок, с укором наблюдал за троицей мелких злыдней, что сидели на земле прямо возле шлема. Они не заметили меня, а потому с увлечением продолжали свои пакости. Один из них, мелкий, синюшного оттенка, с надрывом вопил в где-то откопанный ржавый шишак. Его мерзкий голосок, подхваченный эхом, действительно приобретал гулкий, мощный оттенок, и можно было поверить, что он принадлежит громадной голове. Двое других злыдней же тихо давились со смеху, зажимая кривозубые рты ладошками, утирая выступившие слезы, стуча копытцами по земле и крутя от удовольствия хвостами.
– Зубо-о-ов! – подначиваемый сородичами, продолжал надрываться говоривший пакостник. – Отвечай! А коль не знаешь, то сымай сапоги!
– Легко я угадаю вашу загадку! – с усмешкой сказал я, тем самым переполошив мелких небыльников. Они заметались, засуетились, врезаясь друг в друга и корча забавные испуганные мордочки. Хоть росточка они были невеликого, едва по колено мне, а все же знал я, что напастей и неприятностей от пакостных тварей можно было ждать много. Эта злобная нечисть, часто призываемая в услужение чернокнижниками, не мыслила себя без того, чтобы как-нибудь не подгадить любому встречному-поперечному. А потому я, не дожидаясь, пока пакостники опомнятся и либо попытаются исчезнуть, либо кинутся на меня, прикрикнул:
– А ну, цыть, желвь мелкая! Не на того напали! Ведуна провести решили, озорники? Вот я вам! Кину наговор – будете мне всё поле мести. Дам вам по еловому венику – за век не управитесь!
С этими словами я занес вверх посох с захохотавшим на навершии черепом, что произвело на злыдней неизгладимое впечатление. Они сбились в тесный бледно-синий дрожащий клубок и залепетали:
– Не губи, не губи, ведлан. Мы же так, шуткуя!
Я притворно нахмурился. Само собой, без нужды заговаривать или изгонять мерзких, но не сильно опасных небыльников я бы не стал, но и спуску этим хитрецам давать не следовало. К тому же надо было выведать мне, что случилось с древней головой. Злыдням, как и прочей нечисти, срок людской жизни неведом, у них другие порядки, а потому эти негодники могли что-то знать.
– Признавайтесь, что с
